Клетка с тенью

***

Кияз замолчал, и по его лицу пробежала тень. Черты лица застыли в отрешенной суровости, будто он вновь проживал событие, которое предпочёл бы забыть. Между густых бровей залегла глубокая морщина, а в глазах стояла та пустота, что бывает у людей, смотрящих в прошлое через призму боли.

— И что, слил вас Серый? — хмыкнул Махро, разминая затекшую руку.
— Судить не берусь, — Кияз выдохнул, и тяжёлое раздумье сменилось привычной усталостью. — Может, нам просто не повезло. Может, за нами следили и потеряли у бункера. Но пришлось нам тяжко.

Борода рядом тяжело прокряхтел. Понял, кажется, о чем пойдёт речь, и тоже насупился, его широкое лицо омрачилось.

— С иной стороны, — продолжил Кияз, глядя в пустоту перед собой, — если бы не эта стычка, многое что не изменилось. Может, и не сидел бы я здесь.
— И что? — Махро двинулся вперед, его любопытство перевесило осторожность.

Кияз тяжело вздохнул, потирая переносицу так, будто хотел стереть воспоминание.

— Я помню только, как тащил Женьку к бункеру, встряхивая, как провинившегося щенка. Что кровь у него была липкая, горячая, так, что пальцы не могли замерзнуть...

                                                                                                     ***

День выхода на Мертвый город пришёлся на очередное Женино плохое настроение. Он скуксился и замолчал с самого утра, растирая то спину, то живот, будто от ноющей внутренней боли. Серое небо нависало низко, предвещая скорый дождь или снег.

— Если ломит, лучше переждем, — сразу же отреагировал я. В Зоне как-то лучше верить своему телу, чем упрямству.
— Нет, — Женька тут же отмахнулся, пытаясь расправить плечи. — Разожрался в бункере, броник живот перетягивает.

Он продемонстрировал, как пластины оставляют красные отпечатки на его бледной коже, когда он нагибался. Выглядело и вправду нелепо, учитывая, что броник подбирали ему долго и тщательно. Я отмахнулся, мол, вынь одну из пластин, не страдай по чем зря. И Женька послушно вынул.

Я был дураком. Конечно, полным кретином. Но тогда я рассудил просто — в живот ему никто стрелять не будет, да и мутанты здесь предпочитают бить в голову. А от дроби я его и так защищу. Не защитил.

На Женьке не было артефактов. Бенгальские огни себя исчерпали, а Мамины бусы он успел сторговать. Но когда всё началось, мне казалось, что весь мир замер, кроме льющейся из него крови. Сам я не замечал, что ранен, что еле иду. Плевать было, не впервой. Но я краем глаза видел, как он становится бледнее первого снега, что вот-вот пойдёт.

"Держи, говорю. Держи повязку, твою мать!", — рычал я, прижимая его ладонь к липкой ране. А он не слышал, улыбался почему-то, взгляд его был где-то далеко.

— Кияз... Это они... Они из-за денег так, — негромко шептал Тихий, моргая очень медленно, словно сквозь сон. — Я даже выстрелить не успел... Ни в кого. Так глупо... Убивать из-за денег глупо.

Глупо было так попасть в засаду. По-скотски, как глупые щенята. Нас просто взяли в клещи, зажав между двумя полуразрушенными хибарками, и разом открыли огонь. Я кое-как успел оттолкнуть Женю в относительно уцелевший угол.

Он осел на землю молча, сжимая автомат и пытаясь целиться, но я был быстрее. Опыт брал своё. Я лишил Женю возможности совершить первое убийство. И, как мне казалось, управился я тогда очень быстро. После оглушительного стрекота и обжигающего жара оружия повисла невероятная, оглушающая тишина.

Первый снег, хрупкий и чистый, медленно валил с неба, тая на тёплых брызгах крови. Я тяжко плюхнулся рядом с Женей, переводя дух. Саднила нога, ныло плечо — попали не сильно, где-то просто посекли кожу и порвали костюм.

— Красиво, — тихо прошептал Женя.

Я повернулся к нему. Глаза у Женьки были неестественно большие, и в них отражались падающие снежинки, оседая на его длинных ресницах. Взгляд у него был направлен куда-то вдаль, за обгорелые дома. Его автомат лежал в грязи рядом, а губы чуть подрагивали.

— Мне... Мне нравится здесь остаться, — невпопад продолжил он.

Я помню, как недоуменно моргнул, не понимая, о чем он. О Зоне? Пока не увидел, как тот поднимает окровавленную руку и смотрит на свои пальцы, облитые свежей, почти дымящейся кровью. А после, будто марионетка с перерезанными нитями, обмяк и отключился.

Пуля сидела глубоко, я не мог ни достать её, ни толком нащупать, лишь пытался остановить кровотечение. Но ничего не помогало. Впервые за долгие годы мне казалось, что все мои знания и навыки оказались бесполезны. Хотя скольких людей я бинтовал, скольких откачивал и терял... С Женей всё было иначе. Когда я наконец понял, что занимаюсь бесполезностью и теряю драгоценные минуты, я вздернул его на руки.

Видел я и такие пулевые, которые не спасти. Значит, Тихому просто не повезло. Я растолкал его, не давая отключаться, даже сквозь собственную боль и нарастающую слабость. Но Женя даже не кричал, не стонал. Он был воистину тихим.

А я... А я бежал, так, как будто мы не шли полдня до этого. Хоть срезал путь, и, кажется, сам чуть не грохнулся в обморок от натуги. Но... К сумеркам я оказался у бункера.

Академик посмотрел на меня слегка удивлённо и успокаивающе, отходя от стола с разложенными картами.

— Перетрухнул, Кияз. Перетрухнул, — Он поправил очки на переносице и вздохнул, одним взглядом оценив Женькин живот. — Иди, отмойся и сам перебинтуйся. Сейчас всё поправим.

Я вцепился в Женьку, как обезумевший зверь, не в силах разжать пальцы, пока Академик чуть ли не с силой не достал его из моих окоченевших рук.

— Вон из операционной, — гаркнул он, и я, ошарашенный и внезапно опустошённый, молча отступил.