Время наизнанку

Лэндон ~ Лео

Если признаться честно, а я всё чаще прихожу к мысли, что честность с самим собой куда полезнее любых стратегий и планов, то в этот вечер я чувствовал себя так, как, вероятно, чувствует человек, который долгое время шёл против ветра, а затем вдруг обнаружил, что буря стихла, и можно наконец вдохнуть полной грудью. И не потому, что работа стала легче, открытие порта всё ещё маячило впереди, как огромный механизм, требующий моего внимания, а потому, что жизнь, к моему собственному удивлению, начала складываться так, будто кто‑то незаметно повернул её в более благосклонную сторону.

Я только что переписывался с Адой, и внутри разлилось то самое тёплое, тихое чувство, которое я давно не позволял себе испытывать. Она шутила, рассказывала о девичнике, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в экран телефона, как человек, которому вдруг стало легко. И это ощущение лёгкости было настолько непривычным, что я почти не доверял ему, но всё же позволил себе насладиться.

Когда я подошёл к бару, где Эван решил отметить свой мальчишник, мне впервые за долгое время показалось, что мир, обычно требующий от меня бесконечной собранности, решил сделать исключение и позволить мне просто быть человеком, который идёт на встречу с друзьями.

Музыка гремела так, будто внутри праздновали победу над всеми возможными трудностями сразу, а тёплый свет вывески отражался в мокром асфальте, создавая ощущение, что вечер обещает быть не просто приятным, а почти символически удачным. Внутри царила та особенная атмосфера мужского веселья, где шутки летят быстрее, чем официанты успевают приносить напитки, где каждый говорит громче, чем нужно, и где никто не пытается скрывать, что пришёл сюда именно для того, чтобы забыть о работе, о делах, о времени, хотя бы на один вечер.

Эван, сияющий так, будто этот вечер был кульминацией всей его жизни, а скорее всего так и было, заметил меня первым и, вскинув руки, воскликнул:

— Лео! Ты пришёл! Всё, теперь можно начинать!

Я искренне рассмеялся, без привычной усталости. Сэм уже что‑то рассказывал, размахивая руками так, будто пытался объяснить не историю, а траекторию падения метеорита; Давид слушал его со спокойным выражением лица, которое всегда заставляло меня подозревать, что он понимает больше, чем говорит; а Крис, обычно самый громкий и самый уверенный, стоял чуть в стороне, улыбаясь, но как‑то рассеянно, будто его мысли были заняты чем‑то, что никак не вписывалось в общий шум.

Я присоединился к ним, и разговоры, смех, подколы — всё это закружилось вокруг меня, как лёгкий вихрь, в котором я неожиданно легко нашёл своё место.

Мы говорили обо всём и ни о чём: о том, кто первым напьётся, о том, что Эван «наконец‑то решил остепениться», о том, что Сэм снова опоздал на работу, и, разумеется, нашёл этому оправдание, достойное театральной постановки. Он, походу, также считал своим священным долгом проверять моё чувство юмора на прочность, а потому смерил меня взглядом, в котором смешались дерзость, азарт и то самое выражение лица, которое обычно появляется у человека, собирающегося сказать что‑то, что он сам считает гениальным.

— Лео, ты сегодня подозрительно счастливый. Это пугает. Может, тебе кто‑то наконец объяснил, что работа — это не смысл жизни?

Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Или... неужели это Ада так на тебя влияет? — он театрально вздохнул. — Боже, мы теряем нашего сурового начальника. Скоро он начнёт улыбаться людям в коридоре.

Эван, который всегда умел вмешаться в нужный момент, хлопнул брата по плечу:

— Сэм, помолчи, пока не поздно, — он рассмеялся, но в смехе была та самая тёплая угроза, которой обладают только старшие братья. — А то твой начальник, между прочим, стоит прямо перед тобой. И если ты продолжишь, он устроит тебе такую счастливую жизнь на работе, что ты сам попросишься в пожизненный отпуск.

Сэм фыркнул, но мысленно отступил на шаг, будто признавая поражение:

— Да ладно вам, я просто констатирую факт.

Я поднял бокал, слегка наклонив голову, и позволил себе ту самую ленивую, почти хищную улыбку, которую ребята видели редко, обычно в моменты, когда я собирался сказать что‑то особенно едкое.

— Сэм, если уж мы заговорили о личной жизни...
— я сделал паузу, позволяя ему слегка напрячься.
— То должен признать: я искренне восхищаюсь твоей способностью каждый вечер находить новую девушку.

Я чуть наклонил голову, будто изучал редкий экспонат.

— И каждый раз умудряться сделать так, чтобы она исчезла до завтрака. Это, знаешь ли, тоже талант. Не всем удаётся быть настолько... одноразовым.

Бар взорвался смехом. Давид согнулся пополам. Эван чуть не уронил бокал и, задыхаясь от смеха, выдавил:

— Сэм, брат, ну всё... всё... он тебя просто похоронил, — произнес он, вытирая глаза. — И надгробие поставил.

Сэм покраснел, но, к его чести, не потерял самообладания, хотя выглядел так, будто пытается вспомнить хоть одну девушку, которая задержалась у него дольше, чем на ночь.

— Ладно! — сказал он, подняв руки. — Ладно! Я сдаюсь.

Он ткнул в меня пальцем:

— Но это было жестоко.

— Это было правдиво, — ответил я. — А правда, как ты знаешь, не всем идёт.

Сэм закатил глаза, но улыбка всё равно появилась на его лице. Он чувствовал, что его только что блестяще поддели, но слишком любил компанию, чтобы обижаться.

— Ты невозможный, — пробормотал он.

— Я стараюсь, — сказал я, делая глоток виски.

Он покосился на Эвана:

— Почему ты вообще дружишь с ним?

Эван пожал плечами:

— Потому что он умный. И потому что он не спит со всеми подряд.

— Вы оба ужасные.

Музыка гремела, бокалы звенели, ребята спорили о том, кто первым напьётся, и я, впервые за долгое время, не думал ни о работе, ни о прошлом, ни о том, что может пойти не так. Жизнь налаживалась.
И я позволил себе просто быть частью этого вечера.

Крис держал бокал, но не пил; слушал, но не слышал; улыбался, но так, будто улыбка была не выражением радости, а маской, которую он давно научился надевать автоматически. И я, конечно, не мог это проигнорировать. Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Пойдём выйдем на минуту.

Он едва заметно вздрогнул, но достаточно, чтобы я понял: попал в точку. Кивнул слишком быстро, будто ждал, что кто‑то наконец вытащит его из собственных мыслей. Мы вышли в коридор, где музыка звучала глухо, как далёкое эхо, и воздух был прохладнее, чем внутри.

Крис прислонился к стене, сжимая бокал так, будто тот был единственным, что удерживает его от того, чтобы просто развалиться на части.

Я скрестил руки на груди.

— Ну? — сказал я спокойно. — Что происходит?

Он коротко и безрадостно усмехнулся.

— Прям так? Сразу в лоб?

— Только когда человек выглядит так, будто собирается взорваться.

Он сделал глубокий длинный выдох... Будто это было тяжело, так, будто этот выдох копился в нём весь вечер.

— Я... — начал он, но слова застряли. Он провёл рукой по лицу. — Чёрт. Я не знаю, как это сказать.

— Попробуй начать с начала.

Он покачал головой:

— Это будет проблемно.

Я молчал. Иногда молчание — лучший способ заставить человека говорить. И он заговорил.

— Я сделал... глупость, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Огромную. И теперь не знаю, как с этим жить.

— Что за глупость?

Он посмотрел на меня, виновато, я бы даже сказал почти испуганно.

— Я... хотел помочь, — он сжал бокал сильнее. — Думал, что делаю все правильно, что смогу защитить, — он замолчал, будто боялся сказать лишнее. — Но теперь понимаю, что это было неправильно. Очень неправильно...

Я почувствовал, как внутри поднимается лёгкое беспокойство. Не тревога, нет, но то самое ощущение, когда человек понимает, что с его другом происходит что‑то важное, но он пока не видит всей картины.

— Тогда расскажи то, что можешь.

Он закрыл глаза на секунду, словно он борется с самим собой.

— Я пытался вмешаться в то, во что не имел права вмешиваться. — произнес он, нервно усмехнувшись. — Думал, что делаю это ради тебя. А теперь понимаю, что предал не только тебя, но и её.

Я моргнул несколько раз, пытаясь понять о чем идет речь.

— Её?

Он резко поднял голову, будто понял, что сказал лишнее.

— Забудь, — быстро бросил он. — Просто забудь.

— Крис...

— Лео, пожалуйста.

Он поднял руку, будто хотел остановить меня.

— Я не могу объяснить. Не сейчас. Я просто... хотел, чтобы ты знал: если я когда‑то сделал что‑то, что могло причинить тебе боль... я не хотел этого, — он опустил взгляд. — И мне безумно жаль.

Я нахмурился.

— Это из‑за Кайлы?

Он вздрогнул так резко, будто я ударил по самой больной точке.

— Что? — спросил он слишком резко.

— Крис, — я пожал плечами, — Ты смотришь на неё так, будто она — единственная причина, по которой ты вообще живешь, — я сделал паузу. — И единственная причина, по которой ты хочешь умереть.

Он отвёл взгляд, сжал бокал так, что костяшки побелели.

— Лео... — начал он, но голос сорвался. Он снова провёл рукой по лицу. — Не сейчас.

— Почему?

Он покачал головой, будто пытался сбросить с себя невидимый груз.

— Потому что... — он замолчал, подбирая слова, — Если я начну говорить, я скажу слишком много. А я не могу.

Я смотрел на него, пытаясь понять, что именно он скрывает. Но он уже отвернулся, будто боялся, что я прочту правду по его лицу.

— Крис, я просто хочу понять, что с тобой.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И именно поэтому... Именно поэтому я прошу тебя: давай не сейчас.

Он сделал шаг назад, будто хотел физически отодвинуть разговор.

— Давай просто... вернёмся. Это же мальчишник Эвана. Он заслуживает нормальный вечер.

Я нахмурился, но не давил.

— Ладно. Но если захочешь рассказать — у тебя есть я.

— Спасибо, — выдохнул он. — Правда спасибо тебе. Пойдём. Эван уже наверняка строит теории, куда мы пропали.

Мы вернулись в зал — туда, где музыка снова накрыла нас волной, где Сэм уже пытался кого‑то перешутить, где Эван сиял, как человек, который действительно счастлив.

Сэм, конечно, заметил нас первым:

— О! Наши таинственные переговорщики вернулись! — осмотрел нас, прищуриваясь. — Что, обсуждали судьбу мира? Или кто из вас первый напьётся?

Крис только махнул рукой, будто отгонял назойливую муху:

— Сэм, заткнись. Дай нам пройти.

— Ого, — протянул Сэм. — Он ещё и злой. Значит, разговор был серьёзный.

Я не стал отвечать, а просто взял первый попавшийся шот со стола и залпом выпил.
Крис сделал то же самое, синхронно, будто мы репетировали.

Эван засмеялся:

— Вот это я понимаю командная работа!

— Это не командная работа, — сказал я, ставя пустой стакан. — Это необходимость.

— О, — Сэм поднял бровь. — Значит, вы оба решили напиться?

Он хлопнул в ладони.

— Тогда игра!

И прежде чем я успел спросить, что именно он имеет в виду, на столе уже появились карточки, кубики, какие‑то нелепые фишки и ещё один поднос со шотами.

— Давид, — сказал Эван, — объясни правила. Ты у нас главный по странным играм.

Давид вздохнул так, будто его заставили читать лекцию, но всё равно улыбнулся:

— Ладно. Игра простая, — он поднял карточку. — Вытягиваешь — отвечаешь. Не выполняешь — пьёшь.

Он посмотрел на нас.

— И да, Лео, я знаю, что ты ненавидишь такие игры. Но сегодня ты не отделаешься.

Я уже хотел возразить, но Крис толкнул меня локтем:

— Давай. Нам обоим это нужно.

Мы начали тянуть карточки: кто‑то должен был сказать тост, кто‑то признаться в самом нелепом поступке, кто‑то показать фото из детства.

Сэм вытянул карточку «расскажи о своём самом позорном свидании» и, к моему удивлению, рассказал историю настолько нелепую, что даже я рассмеялся. Но настоящий удар по вечеру нанёс Давид. Он вытянул карточку, посмотрел на неё, усмехнулся и сказал:

— «Расскажи историю из детства кого‑то за столом».

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто только что получил разрешение уничтожить мою репутацию.

— Лео, — сказал он, — Я заранее прошу прощения. Но это слишком хорошо, чтобы молчать.

Я напрягся.

— Давид...

— Нет, — он поднял руку. — Ты сам виноват. Не надо было быть таким идеальным ребёнком.

Он повернулся к остальным:

— Итак, слушайте. История о том, как Лео в восемь лет решил... жениться.

Сэм поперхнулся.

— ЧТО?!

— Подожди, — Давид уже сиял. — Это только начало.

Он повернулся к Эвану:

— Представь себе маленького Лео. Серьёзного, с аккуратной причёской, в выглаженной рубашке. —
он посмотрел на меня, — Помнишь?

— Я был прилежным, — буркнул я.

— Ты был невозможным, — поправил он. — Так вот. Лео решил, что он готов к серьёзным отношениям. И выбрал не кого‑то там... а учительницу.

Бар взорвался смехом, а Сэм хлопнул по столу:

— ПОДОЖДИТЕ. Он влюбился в учительницу?!

— Не просто влюбился, — сказал Давид. — Он пришёл к ней после уроков...
Он изобразил мою детскую серьёзность:
— «Марина Сергеевна, я всё обдумал. Я готов взять на себя ответственность за семью».

Я закрыл лицо рукой.

— Давид...

— Подожди! — он уже не мог остановиться. — И знаешь, что он сделал? — Давид прищурился и  повернулся к Сэму, — Он подарил ей кольцо из киндер-сюрприза.

Эван задыхался от смеха:

— КОЛЬЦО ИЗ КИНДЕРА?!

— Да! — Давид сиял. — И сказал: «Оно временное. Настоящее куплю, когда начну работать».

Он посмотрел на меня.

— Тебе было восемь, Лео. ВОСЕМЬ.

Крис уже плакал от смеха.

— И что она сказала? — выдавил он.

Давид сделал трагическую паузу:

— Она сказала: «Лео, ты замечательный мальчик, но я слишком старая для тебя». И знаете, что сделал Лео?

Он повернулся к Эвану:

— Он сказал: «Возраст — это просто цифра».

Бар взорвался так, что даже бармен повернулся.
Сэм вытирал слёзы:

— О БОЖЕ. Это лучший день в моей жизни.

Я поднял шот, чтобы скрыть лицо.

— Ладно, — сказал я. — За то, что я вырос.

Давид, уже изрядно пьяный, наклонился ко мне, ткнул пальцем куда‑то в сторону и с довольной ухмылкой произнёс:

— Лео, глянь, там какая‑то горячая штучка скачет на столе!

Я повернул голову. Если бы он был трезвее, он, возможно, понял бы, что речь идёт вовсе не о случайной девушке, а о кузине Элле, сестре Эвана и Сэма, но в его состоянии слова звучали как нелепая шутка, лишённая всякой осторожности. Постепенно вглядываясь в пространство, я заметил не только Эллу, которая, смеясь и цепляясь за край, пыталась удержаться на столе, но и Аду, уже стоявшую там и танцующую так, будто весь бар принадлежал ей.

— Чёрт, — выдохнул я, и голос мой стал тревожным.

Эван, увидев то же самое, резко поднялся, его лицо мгновенно изменилось:

— Элла?! Что они там делают?!

Ада кружилась, её юбка взлетала выше, чем позволяла приличие, мужчины снизу хлопали и свистели, и один из них, слишком уверенный в себе, протянул руку, ухватил её и потянул вниз. Я почувствовал, как во мне всё вспыхнуло, даже не огнём, а холодным гневом, который не оставляет места ни сомнениям, ни рассуждениям. Я шагнул вперёд, и в тот миг, когда он уже усаживал её на край стола, прижимая её ладонь к своей груди, я ударил ногой по его стулу так резко, что тот вылетел из‑под него, а сам он рухнул назад, потеряв равновесие и дерзкую улыбку одновременно.

Ада, лишённая опоры, упала прямо ко мне в руки. Я поймал её, прижал к себе, и она, пьяная, с безрассудной улыбкой, посмотрела на меня так, будто всё происходящее было частью праздника.

— Лео... — протянула она, смеясь, — Ты герой.

Эван в этот момент уже отчитывал Эллу и Саманту, его голос был холодным и строгим:

— Вы понимаете, что творите? Это девичник, а не цирк! Вы должны были быть в загородном доме, а не здесь.

Элла и Саманта, всё ещё смеясь и не понимая, насколько всё было серьёзно, попытались оправдаться:

— Мы просто... это же девичник... мы хотели повеселиться!

— Завтра поговорим, а сейчас шагом за мной, — его слова были не просто упрёком, а приговором.

Ада всё ещё висела у меня на руках, её голова склонилась к моему плечу, и она беззаботно смеялась, будто ничего не случилось. А я стоял, крепко её сжимая, и понимал: ещё мгновение и я бы действительно убил того мужчину.

— Лео... — протянула она, — ты пришёл...

— Да, я пришёл, — процедил я сквозь зубы. — Чтобы вытащить тебя отсюда, пока ты окончательно не сошла с ума.

Она звонко рассмеялась, пьяно, так, будто мои слова были шуткой. И это стало последней каплей.

— Ты понимаешь, как ты выглядишь?! — рявкнул  я, хватая её за руку, чтобы она не упала. — Ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно, что о тебе подумают! Будто тебе всё равно, кто на тебя смотрит!

Она попыталась вырваться, но я крепко держал её, чтобы она поняла, что я не отступлю.

— Лео, отпусти... — прошептала она, и в её голосе было что‑то между смехом и слезами.

— Нет, — сказал я жёстко. — Я не собираюсь смотреть, как ты выставляешь себя на посмешище. Как будто ты...

Я осёкся, потому что слово, которое рвалось наружу, было слишком жестоким даже для меня.
Но смысл она поняла и улыбка с её лица мгновенное исчезла.

— Ты... так обо мне думаешь? — прошептала она.

Я тяжело выдохнул, потому что ярость и боль смешались в одно.

— Я думаю, что ты ведёшь себя так, чтобы свести меня с ума.

Через пару минут я уже усадил её в машину, пристегнул ремень и закрыл дверь. Мне показалось, что тишина внутри салона стала почти физической — плотной, давящей, такой, что я слышал собственное дыхание, хотя старался дышать ровно. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья, с полузакрытыми глазами. Я сел за руль, завёл двигатель, и только тогда заметил, что она смотрит на меня не прямо, а боковым, ленивым, пьяным взглядом, в котором было что‑то опасное, что‑то, что я видел у неё только в моменты, когда она пыталась спрятать настоящую боль под маской легкомысленности.

— Лео... — протянула она, и голос её был мягким, почти мурлыкающим. — Прости.

— Ада, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто сиди. Мы поедем домой.

Алкоголь делал её смелее, чем нужно, и опаснее, чем она сама могла осознать. Она перелезла ближе, села на мои колени, обвила руками мою шею, и я почувствовал, как сердце ударило так сильно, будто пыталось вырваться наружу.

— Ада... — выдохнул я, сжимая зубы, потому что её дыхание касалось моей кожи. — Ты пьяна.

— И что? — её лоб коснулся моей шеи, горячий, влажный от слёз и алкоголя. — Я хочу быть с тобой...

Я сжал её запястья, пытаясь отстранить, хотя каждая клетка во мне кричала, что я хочу её ближе.

— Нет. Не так. Не сейчас.

Но она снова тянулась ко мне, цепляясь за мою футболку.

— Лео... — её голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Я так сильно хочу тебя...

Я закрыл глаза, и внутри всё кричало. Я хотел её слишком сильно. Так сильно, что это было почти больно. Но я ненавидел себя за то, что готов поддаться именно сейчас, когда она не понимает, что делает.

— Ада, — сказал я твёрдо, но тихо, — Я даже не подумаю этим пользоваться. Ты не в себе.

Она попыталась снова прижаться ко мне, но я мягко удержал её руки, чувствуя, как она дрожит.

— Почему? — прошептала она, и в груди у меня что‑то хрустнуло. — Почему ты меня не хочешь?

Я резко поднял голову.

— Ада, нет. Не так.

Но она уже плакала. Слёзы текли по её щекам, горячие, солёные, и каждое её всхлипывание било по мне сильнее любого удара.

— Ты... ты не хочешь меня... — её голос дрожал, ломался. — Я тебе не нужна...

Я мгновенно притянул её к себе, обнял так крепко, будто хотел удержать от падения в пропасть, в которую она сама себя толкала.

— Эй... эй... — мой голос дрожал. — Не говори так. Слышишь меня? Никогда.

Я прижал её голову к своей груди, чувствуя, как она цепляется за меня.

— Я хочу тебя. Слишком сильно, — выдохнул, чувствуя, как внутри всё ломается. — Но не так.

Она цеплялась за мою рубашку, всхлипывала, и я гладил её по волосам, по спине, пытаясь удержать её в реальности, хотя сам едва держался.

— Я не отталкиваю тебя, — сказал я тихо. — Я защищаю тебя. Даже от тебя самой.

Она подняла голову, глаза блестели от слёз и вины.

— Но мне так плохо...

— Я знаю, — прошептал я. — Я здесь и никуда не уйду.

Но она снова потянулась ко мне, губами к моей щеке, к линии челюсти, к уголку губ. Я замер, дыхание сбилось, руки дрогнули.

— Ада... — мой голос сорвался. — Не делай так.

Она целовала меня снова — мягко, неровно, пьяно. Я сжал её запястья, пытаясь остановить, чувствуя, как внутри всё рвётся.

— Прекрати... — прошептал я, закрывая глаза. — Пожалуйста.

Я сглотнул, потому что голос дрожал.

— Если ты не остановишься... я не сдержусь.

Она замерла на секунду, а потом прошептала:

— А я хочу, чтобы ты не сдерживался.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказал я хрипло. — Ты хочешь этого, потому что ты пьяна. Потому что ищешь спасение, — я провёл ладонью по её щеке, и это было мучительно. — Но не потому, что ты готова.

Она снова попыталась поцеловать меня, но я мягко удержал её руки.

— Ада... — мой голос был низким, сорванным. — Если я сейчас отвечу тебе... я перестану думать, —
я наклонился ближе, лбом к её лбу. — А я не имею права терять голову, когда ты в таком состоянии.

Она всхлипнула, и вдруг оттолкнула меня ладонями в грудь.

— Конечно! — выкрикнула она, голос сорвался на истерический визг. — Конечно ты не хочешь меня!

Я замер.

— Ада...

— Ты хочешь Кайлу! — закричала она. — Ты хочешь её, а не меня!

Я закрыл глаза, потому что начинал вскипать от этой абсурдности.

— Прекрати...

— Да! — перебила она. — Ты хочешь её! Она же не орёт на тебя, не напивается, не танцует на столах, не...

Она замолчала, потому что голос дрогнул. Я медленно повернулся к ней, потому что боялся, что если сделаю это резко, то сорвусь.

— Я не хочу Кайлу, — сказал я тихо, но так, что каждое слово было как удар. — Никогда не хотел.

Она моргнула растерянно, будто не ожидала услышать это.

— Тогда... — она сглотнула. — Тогда почему ты меня не хочешь?

Я закрыл глаза на секунду — короткую, но необходимую, чтобы удержать себя.

— Потому что ты пьяна, — сказал я. — Потому что ты не понимаешь, что делаешь. Потому что если я сейчас позволю тебе... это будет неправильно, и ты завтра возненавидишь меня за это.

Она отвернулась к окну, и я увидел, как по её щеке скатилась слеза.

— Я уже ненавижу тебя, — прошептала она. — Так какая разница?

— Послушай меня. Я не отказываю тебе. Я отказываюсь от того, что алкоголь делает с тобой.

— Ты врёшь, — прошептала она. — Ты всё равно выберешь Кайлу.

— Я не хочу никакую Кайлу, — закричал я. — Я хочу тебя.

Она сидела рядом, всё ещё дрожа от слёз и алкоголя, но теперь в её взгляде появилось что‑то другое — то самое опасное, что бывает у людей, которые слишком долго держали боль внутри и наконец нашли способ выплеснуть её наружу, пусть даже самым разрушительным способом.

— Ты хочешь Кайлу! — выкрикнула она, и голос её сорвался на истерический визг.

Я сжал руль так сильно, что костяшки побелели.

— Ада, хватит. Я начинаю злится!

— Нет! — она ударила ладонью по панели, и звук разорвал тишину салона. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, как она на тебя смотрит?

— Ада, я сказал хватит.

— Конечно! — она громко рассмеялась, почти безумно. — Конечно, хватит! Всё, что я говорю — чушь! Всё, что я чувствую — чушь! Всё, что я вижу — чушь! Потому что ты — идеальный Лэндон Форд, который никогда не ошибается, никогда не чувствует, никогда не...

— Замолчи, — процедил я сквозь зубы.

Но она не замолчала.

— Ты просто трус! — выкрикнула она. — Ты боишься меня! Боишься того, что я чувствую! —
она всхлипнула, но продолжила, будто сама себя не слышала, — Ты хочешь кого‑то попроще!

— Ада, я предупреждаю.

— Ты хочешь её в своей постели! — выкрикнула она. — Ты хочешь её вместо меня! И хочешь, чтобы она была рядом, а не я!

И вот тогда что‑то во мне сорвалось.

— ХВАТИТ! — рявкнул я так, что звук ударил по стеклам.

На секунду она замолчала, но этого было достаточно, чтобы я понял: если я не остановлюсь сейчас, я скажу то, о чём пожалею.

Я резко вывернул руль, нажал на тормоз, машина встала посреди пустой дороги, фары выхватили из темноты мокрый асфальт, пар от капота, туман.
Я тяжело выдохнул и открыл дверь.

— Сиди на месте!

— Куда ты... — начала она, но я уже вышел.

Холодный воздух ударил в лицо, и я почувствовал, как ярость внутри меня кипит, как будто я стоял на краю пропасти, и только шаг отделял меня от того, чтобы сорваться. Я захлопнул дверь так сильно, что звук разнёсся по пустой дороге.

— Чёрт! — выругался я, проходя несколько шагов вперёд, пытаясь дышать, пытаясь не разорвать что‑то в себе или вокруг.

Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил.
Я стоял посреди пустой дороги, дышал тяжело, будто пробежал марафон, и чувствовал, как внутри всё кипит — не просто злость, а та самая ярость, которая поднимается из глубины, когда тебя ранят именно там, где ты уязвим. Сзади хлопнула дверь.
Она вышла.

— Лео... — её голос дрожал. — Пожалуйста...

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я сказал тебе сидеть в машине, — произнёс я низко, опасно ровно.

Она подошла ближе и протянула руку, чтобы коснуться моей руки, моей спины, хоть чего‑то.

— Не трогай меня, — рявкнул я, отступая на шаг.

Она замерла, будто я ударил её.

— Лео... я... я не хотела...

— Ты сказала всё, что хотела, — перебил я резко. — Каждую мерзость. Каждую ложь, которую сама себе придумала.

Она всхлипнула, но снова шагнула ко мне, будто не слышала.

— Я просто... я испугалась... я...

— НЕ ПРИКАСАЙСЯ, — выкрикнул я так, что звук разнёсся по пустой дороге.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь удержать себя, но внутри всё рвалось наружу: злость, боль, усталость, то чувство, что меня загнали в угол.

— Ты думаешь, я железный? — спросил я, голос сорвался. — Думаешь, я не чувствую? Думаешь, я не слышу, что ты говоришь?

Она смотрела на меня, дрожа, и я видел, что она хочет подойти, обнять, коснуться, как будто это могло что‑то исправить.

— Лео... — прошептала она. — Я... не хотела тебя ранить...

— Но ранила, — сказал я. — И сильно.

Она снова шагнула ко мне, сделала маленький, робкий шаг, и я взорвался.

— Я сказал СТОЙ! — рявкнул я, и она остановилась, будто её ударило током. — Ты не можешь говорить мне такие вещи, Ада. Не можешь. Не имеешь права. Не после всего, что между нами было. Не после того, что я...

Я замолчал, потому что слова застряли в горле.
Она снова подняла руку, чтобы коснуться меня, и я резко поймал её запястье и оттолкнул её руку вниз.

— Я сказал: не трогай.

Она всхлипнула, отступила на шаг, и я увидел, как её губы дрожат.

— Ты... ты никогда не был таким... — прошептала она.

— Потому что ты никогда не доводила меня до такого, — ответил я.

Я развернулся, прошёл несколько шагов по дороге, пытаясь дышать, пытаясь не сорваться окончательно, но она снова пошла за мной.

— Лео... пожалуйста... — её голос был тихим, сломанным. — Не уходи...

Я остановился и медленно повернулся.

— Я сказал: НЕ ПОДХОДИ! — рявкнул я так, что звук отразился в тишине. — Я на грани, слышишь? На грани! И если ты сейчас ещё раз полезешь ко мне — я скажу такое, что ты потом всю жизнь не забудешь!

Слёзы текли по её щекам. Она всхлипнула, но не остановилась.

— Я... я просто боюсь и думаю, что разрушаю тебя... что тебе лучше быть с Кайлой...

— Господи, ебал я это, — сорвалось у меня. — Ты опять за своё?!

Она замерла, будто я ударил словом.

— Я просто... я видела... ты умрёшь...

— Ты несёшь чушь, — рявкнул я. — Полную чушь!

— Это не чушь! — выкрикнула она. — Я видела твою смерть! Я держала тебя! Ты был холодный! Ты... ты умер из‑за меня!

Она закрыла лицо руками, и я почувствовал, как внутри ярость начинает гаснуть, не исчезать, а превращаться в тяжёлую, болезненную тишину.
Я выдохнул.

— Ада, клянусь, я сейчас взорвусь, — произнёс я с той резкостью, которая обычно появляется у меня лишь тогда, когда терпение исчерпано до последней капли. — Хватит нести бред, который только сильнее доводит меня.

Но она, словно не слыша ни моего тона, ни того, как я сжал руль так, что пальцы побелели, продолжила — и в её голосе было нечто такое, что невозможно было списать на алкоголь или истерику.

— Это не бред, — выкрикнула она, и в этом крике было столько боли, что даже моя ярость на мгновение дрогнула. — Я держала тебя. Ты был холодный и умер у меня на руках. И я... я вернулась в прошлое, чтобы изменить это, чтобы спасти тебя.

Я хотел закричать, хотел оборвать её, хотел сказать, что она не понимает, что говорит, что алкоголь делает её слова бессвязными, а мысли опасно искренними. Но внутри меня что‑то щёлкнуло, почти незаметно, но так, что я почувствовал, как мир вокруг меня смещается, словно кто‑то повернул ключ в замке, который я долгие месяцы боялся трогать. Я сделал шаг к машине, но не сел; я просто стоял, глядя на неё так, будто впервые видел человека, который знает слишком много.

— Ты... — начал я, но голос предательски дрогнул, и мне пришлось взять себя в руки. — Ты видела мою смерть.

Она кивнула, и в этот момент, несмотря на то, что ярость всё ещё кипела во мне, несмотря на то, что её слова ранили меня глубже, чем любые обвинения, я почувствовал, как внутри меня поднимается нечто иное — узнавание, холодное и точное, как лезвие. Потому что её признание было слишком похожим на моё собственное. Слишком точным.

Я провёл рукой по лицу, выдохнул так тяжело, будто воздух стал густым.

— Чёрт... — прошептал я. — Чёрт, Ада...

Я ударил ладонью по крыше машины, чтобы хоть как‑то выпустить ту злость, которая разрывала меня изнутри.

— Как блять бесит, — выдохнул я, почти сквозь зубы. — Как же всё это бесит... что ты говоришь такие вещи, которые я не могу просто отбросить как пьяный бред.

Она смотрела на меня испуганно, растерянно, будто сама не понимала, что именно она только что сказала, а я стоял, чувствуя, как две реальности, которые я так долго держал порознь, наконец сходятся в одну. Я наклонился к окну, посмотрел ей прямо в глаза, но уже не слепо яростно.

— Сядь в машину, — сказал я тихо, но так, что она не посмела спорить.

Она села рядом, прижавшись лбом к стеклу, и казалось, что холод от окна проходит сквозь её кожу, будто она сама была сделана из хрупкого стекла, которое вот‑вот треснет от любого прикосновения. Я вёл машину медленно, слишком медленно, потому что боялся, что любое резкое движение заставит её снова сорваться, снова кричать, снова бить меня ладонями, как будто я был причиной всех её бед.

Когда я остановил машину у дома, ночь уже казалась не просто тёмной, а какой‑то вязкой, густой, словно сама реальность решила замедлиться, чтобы дать мне возможность осознать весь тот хаос, который обрушился на нас за последние часы. Но я был слишком зол, слишком измотан, чтобы позволить себе роскошь размышлений.

Я вышел из машины, обошёл её, открыл пассажирскую дверь и увидел Аду, обмякшую, с головой, прислонённой к стеклу. И пусть я был всё ещё на пределе ярости, пусть её слова продолжали резать меня изнутри, как тонкие, но беспощадные лезвия, я не мог оставить её здесь. Не мог, и это бесило меня ещё сильнее. Я наклонился, подхватил её на руки, и в тот момент, когда её тело, тёплое и беззащитное, оказалось у меня на груди, я почувствовал, как внутри меня что‑то болезненно сжалось.Как будто вся моя злость, вся моя усталость, вся моя мука вдруг столкнулись с тем простым фактом, что она — человек, которого я не могу бросить, даже если она только что разорвала меня словами.

Я захлопнул дверцу машины ногой и пошёл к дому, чувствуя, как её руки, расслабленные, бессильные, всё равно будто цепляются за меня.

Дом был тёмным, тихим, и эта тишина только подчёркивала бурю, которая всё ещё бушевала во мне. Я толкнул дверь плечом, вошёл, и в этот момент она чуть шевельнулась — не проснулась, нет, просто что‑то в её дыхании изменилось, будто она почувствовала, что мы дома. Я закрыл дверцу ногой, стараясь не шуметь, и пошёл к дому, уверенный, что все давно спят и никто не увидит нас в таком виде. Но едва я переступил порог, как в темноте раздался тихий, но отчётливый голос:

— Лео?

Я вздрогнул от неожиданности, потому что не ожидал увидеть кого‑то внизу. Мама стояла у лестницы, в халате, с растрёпанными волосами, и в её взгляде было то тревожное, материнское внимание, которое она никогда не могла скрыть, даже если пыталась. Она включила маленький ночник, и мягкий свет упал на Аду в моих руках.

— Что случилось? — спросила она тихо, но в её голосе уже звучала тревога. — Она в порядке?

Я сжал челюсть, потому что усталость, раздражение и остатки злости от её истерики всё ещё кипели во мне.

— Она напилась, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно вышел резче, чем я хотел. — Сильно.

Мама подошла ближе, осторожно, будто боялась спугнуть что‑то хрупкое.

— Бедная девочка... — прошептала она, и в её голосе было столько искреннего беспокойства, что я почувствовал, как раздражение внутри меня поднимается ещё выше, хотя она не сделала ничего плохого.

— Всё нормально, — сказал я. — Я разберусь.

Мама подняла на меня глаза, внимательные, понимающие.

— Лео, — сказала она мягко, —Я просто спросила. Я не вмешиваюсь.

Я коротко выдохнул, как человек, который пытается удержать себя от вспышки.

— Я знаю. Просто... ночь была тяжёлая.

Она кивнула, с той мудростью, которая приходит только с годами, когда человек понимает, что иногда лучше отступить, чем давить.

— Хорошо, — сказала она. — Отнеси её наверх. Я завтра поговорю с ней... если она захочет.

Я кивнул, и она отступила в сторону, освобождая мне путь.

— И, Лео... — сказала она уже почти шёпотом, когда я начал подниматься по лестнице. — Ты не обязан справляться со всем один.

Но я ничего не сказал. Просто продолжил подниматься, держа Аду на руках, чувствуя, как она дышит у меня на плече, и понимая, что если я сейчас остановлюсь хоть на секунду, то рухну вместе с ней.