Глава 4. «Зачем они здесь?»
«Его имя Ричард Фрессон. По-настоящему красивый, знатный мужчина в своём фирменном костюме с безумным взглядом. Он выглядел зрелым, умным человеком, знающим, чего хочет от жизни и от себя, но в то же время ранимым, словно каждое слово он пропускает через собственное сердце», — именно так я все сильнее стала воспринимать едва знакомого человека.
Мы с Генри совсем перестали друг друга понимать. Он сильно отдалился от меня, и я не знаю, как долго у нас продлится ещё один такой период. Я каждый раз говорю себе, что больше я не останусь с ним, но все бесполезно. Как бы я ни пыталась быть без него, меня «волной возвращало у берегу».
Когда мы снова ругались, я шла к Ричарду. Ему нравилось слушать мои истории. Я постоянно говорила о том, что творилось на душе, а он искренне улыбался, и это поднимало нам настроение.
За последнюю неделю я ни разу не пропустила и дня, чтобы не прийти к нему. Ричард попал в больницу уже на следующий день после той ночи в отеле, когда его, обессиленного, в полуобмрочном состоянии, обнаружила какая-то женщина на этаже. Я смогла узнать, где он, только тогда, когда сама вернулась в отель. Там мне дали знать обо всем, что случилось этой ночью.
Проблемы с памятью оказались вовсе не шутками. То, что Ричард говорил и спрашивал, уже не казалось таким безрассудным. Все, что этот человек мог помнить, — так это то, что он был уверен, что видел меня и ранее.
Сейчас я лишь могу приходить к нему в своё свободное время и говорить о том, как многое в жизни нужно исправить. Он старается меня поддержать, хотя и не всегда видит мою правоту. Разговоры с Ричардом словно возвращали меня в прошлое: я будто чувствовала, что говорила с собственным братом или даже отцом. Отдаляясь от Генри, я все больше начинала доверять Ричарду. С каждым моментом мне все больше казалось, что он видит меня буквально насквозь.
Порой все резко меняется: его глаза словно говорят о том, как он готов вывернуться наизнанку от переизбытка одержимости его души. Ему есть, что сказать и о чем подумать, но странный произносимый текст не имеет никакого смысла, будто мужчина каждый раз не понимает суть наводящего вопроса.
— Расскажи, что было дальше, после того, как ты узнал, что Джейкоб был в том пожаре. Ты просто ушёл, оставив его мать одну? — однажды спросила я, понимая, что это не было моим делом.
Молчание наполнило комнату. Он сжал ладонь, рядом с которой был подключён катетер, в кулак, а потом быстро закрыл глаза и набрал порцию воздуха в лёгкие.
— Она бы никогда не осталась одна. Я возвращался к сыну, а не к ней. Я бродил по лесу и звал его, надеясь, что другие просто ошибались, но слышал только эхо в ответ. И мне в сотый раз казалось, что он все ещё там, он все ещё ждёт, что я вернусь.
Я продолжаю спрашивать его, пытаясь узнать нечто важное, но он снова больше ничего не слышит и не понимает. Взгляд становится стеклянным, словно в нем вот-вот появится трещинка разлома, дав бурю эмоциям и переживаниям внутри себя. Мне хочется ему помочь, но сперва я пытаюсь разгадать секрет, что скрывал знакомый человек, полный тайн. Что он говорил, залечивая раны обиды?
Когда учеба стала занимать ещё больше времени, заставляя меня учить неподъемное количество заданного материала, я была вынуждена ходить к Ричарду реже. Он все понимал и сам поддерживал меня, легкой дрожью окутывая мою ладонь своей.
Я все равно к нему возвращалась, и в один из таких будней я была удивлена, заметив, что одиноким мужчиной, оставленным мной в каком-то отеле, заинтересуются местные журналисты. На первый взгляд, кажется, что не находится ни единой причины понять, чего их так могло интересовать, но корреспондент обещала «яркий» сюжет. Ричард был против камер, но от него что-то требовали. Мне не разрешили заходить в палату, когда я впервые застала их в больнице. Ричард выглядел напряжённо, это дело ясное. Возможно, страх на его лице вызывается множеством незнакомых людей вокруг, старающимся запечатлеть каждый момент и каждое произнесенное им слово.
Когда они ушли, я хотела знать все детали их пребывания, но Ричард лишь снова успокоил меня, уверяя, что все было в порядке. Он настойчиво просил меня больше не спрашивать об этих людях, и я не могла спорить с ним.
Однако цель раскрытия правды была сильнее. В тот день, когда я в очередной раз была вынуждена сидеть над учебниками, я решила набрать номер местной больницы. Мне хотелось узнать, все ли в порядке с запрашиваемым мной пациентом и зачем журналисты брали у него интервью. На линии никто не отвечал, и я решила уже нажать кнопку «отбой».
— Алло? Здравствуйте. Это городская больница. С вами Диана Чейз. Чем я могу помочь? — вдруг послышался тонкий голос какой-то женщины, что говорила отточенно и быстро, и я вернулась к трубке.
Все мысли тут же «выпали» из головы, и я не знала, что нужно было ответить.
— Простите, — заикнувшись, обмолвилась я, — у вас в больнице лежит Ричард Фрессон – тот самый мужчина, что потерял сознание в отеле. Помните?
Немного прошуршав в своих бумагах, отложив телефон в сторону, она вернулась и сказала, полностью изменив тон своего голоса:
— А почему вы спрашиваете? Могу ли я узнать, с кем я разговариваю?
Мысль представиться его просто знакомой была бы неуместной, так что пришлось придумать нечто более подходящее.
— Это я в ту ночь нашла его в отеле, когда он был без сознания. Я знаю, что он у вас. Мне действительно хотелось бы знать, как он себя чувствует. Для меня это очень важно.
— Конечно, я понимаю, — с неким сочувствием сказала собеседница. Я с облегчением принимала то, что ложь так легко смогла сработать. — Недавно пришли результаты обследования, которыми я вовсе не могу вас порадовать. Мне нельзя этого говорить, но Мистер Фрессон серьезно болен. Врачи дают прогноз, что это может быть опухоль в левом полушарии мозга. Прошу прощения, вы, наверное, сочли мои предостережения неправильными, но если вы можете ему чем-нибудь помочь, то, пожалуйста, сделайте это. Я постараюсь ещё что-то узнать, как только это будет возможно. Может быть, получится «раскопать» нечто важное на случай, если это понадобится.
— Опухоль? Вы уверены? — просила ещё раз проверить я.
— Мне бы самой хотелось знать, что это какая-то ошибка, но я лишь могу озвучивать то, что здесь указано.
— Журналисты приходили из-за этого? Ричард хочет заработать денег на лечение через рекламу фонда помощи по телевидению? — спросила я, не теряя ни секунды важного разговора.
— С чего вы это взяли? — хотела знать она, ставя меня в тупик. — Свяжитесь со мной позже. Мне пора идти. До свидания, — обрывисто ответила Диана Чейз и сразу же положила трубку.
Мне все это казалось дурным сном. Я словно впутываюсь туда, где никогда не должна была оказаться. Сейчас мне все ещё ничего не ясно, но я чувствую, что помочь этому мужчине — моя некая обязанность, что требует уйму времени и восстановленного чувства целеустремлённости.
Пока я была в своих мыслях, Генри уже успел допить остатки вина из бутылки в баре. Он всегда помнил о ней, но совсем не понимал, что пора остановиться. И, наверное, уже никогда не поймёт.
Я зашла в комнату, и, казалось бы, добрый парень с искренним взглядом уже сам не напоминал себя. В пьяных глазах я стала видеть только усталость и раздражённость.
— Да когда ты уже перестанешь? — озлобленно, будто обиженный ребёнок, крикнула я ему. — Тебе не надоело литрами глотать эту дрянь каждый Божий день? Ты оставляешь себя на дне этих бутылок, бесполезно тратя свою жизнь! — Я теряла контроль над собой. Взяв себя в руки, я попыталась снова разглядеть в опьянелом взгляде того любимого мне человека и перестать проявлять к нему лишь ненависть и обиду. — Генри, тебе всего двадцать лет, а ты уже продал себя пустому алкоголю... Одумайся же ты наконец. Я знаю, ты можешь побороть это.
Такого крика души я не ожидала от себя самой. Некий импульс пронзил моё тело, наследив в каждой его частице. Очевидно, накопившаяся обида была сильнее, чем сильное врожденное терпение. Обидно было лишь то, что мне не хотелось, чтобы этот человек так нарочно пропадал, губя собственное будущее. Хотя, что губить, если нет уже и настоящего?
— Замолчи сейчас же, — стиснув зубы, приказывающим тоном говорил он. — Я устал от постоянных упреков! Ты сама ничего в этой жизни не хочешь, только садишься в эти поздние электрички и ездишь непонятно куда! А деньги? Думаешь, твоя мама всегда будет помогать тебе? Ничего подобного! Не суди мои поступки раньше своих.
— Я хожу к Ричарду. Ему надо помочь. Он сильно болен, понимаешь? — вырвалось у меня, и я уже успела пожалеть о сказанном. Я искала себе оправдание, чтобы объяснить нынешнему молодому человеку, почему я скрывала этот факт, и, самое главное, зачем я хожу к нему. Я совсем не знала, с чего мне нужно было начать. Слова совсем не связывались между собой.
Генри был в ярости. Он даже и не намеревался понять моё волнение и чрезмерное беспокойство. Он все воспринимал так, как ему хотелось. Я знаю, что на его месте я вела бы себя точно так же, однако я не могла успокоить его. Мы опять поругались из-за непонимания, негативных эмоций и бездействия. Его вредные привычки, моя ложь... Все покрывало друг друга, превращаясь в утяжеленный ком обиды и непрощения. Я унизила его достоинства перед блаженным удовольствием, беспорочно и наивно отстаивая своё мнение. Он же, в свою очередь, высказал то, что больше не может мне доверять, так сильно во мне разочаровавшись.
Мне было по-настоящему больно слышать слова неприязни в мою сторону, несправедливости и частичной лжи. У того доброго парня, в которого я влюбилась, будучи совсем ребёнком, больше нет желания за что-то бороться. Даже та малая доля реализма внутри него просто уничтожилась под грузом алкоголя, заставляющего его тонуть и сдаваться. Более того, он уже это сделал, а сейчас переводит стрелки на меня.
Его слова заставили меня задуматься. Я не искала своей вины в его зависимости, я лишь просто хотела понять, делала ли я все правильно, постоянно отстаивая собственную правоту в том, что сама не могла принять.
День был испорчен. Мне казалось, что я сходила с ума, ощущая свою бесполезность. Я думала, что сегодня уже ничто не может быть хуже, однако эти мысли сохранялись лишь до того момента, пока я не вернулась в больницу к Ричарду.