Urban Samurai

Саратов, ночь после тренировки в лесу.

Квартира на Советской тонула в тишине, нарушаемой только гулом старого кондиционера и редкими вспышками голографической рекламы за окном. Алиса спала, свернувшись калачиком на нашей кровати, укрытая тонким одеялом. Я лежал рядом, глядя в потолок, и не мог уснуть.

Шрам на щеке горел.

Это началось через пару часов после того, как мы вернулись домой. Сначала лёгкое покалывание, которое я списал на заживление. Потом — жжение, словно кто-то прижимал к лицу раскалённую монету. Я терпел, стиснув зубы, чтобы не разбудить Алису. Но к полуночи боль стала невыносимой.

Я осторожно встал и прошёл в ванную, закрыв за собой дверь. Включил тусклый свет. В зеркале на меня смотрел измученный парень с глубоким рваным шрамом на левой щеке. Рана, которую я получил в битве с Тенью, выглядела хуже, чем днём. Края покраснели, воспалились, а из глубины сочилась какая-то тёмная жидкость — не кровь, а что-то густое, почти чёрное.

Я коснулся шрама пальцами и тут же отдёрнул руку — кожа вокруг была ледяной. Не горячей, как при воспалении, а противоестественно холодной, словно кусок льда прирос к моему лицу.

«Что за чёрт?»

В висках застучало. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я опёрся о раковину, пытаясь удержать равновесие, но ноги подкосились. Последнее, что я помню — глухой стук собственного тела об кафельный пол.

Очнулся я от крика. Голос Алисы, испуганный, звенящий.

— Карасу! Карасу, очнись! Пожалуйста!

Я попытался открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Тело не слушалось. Я чувствовал только холод — всепоглощающий, идущий изнутри, из того самого шрама, который теперь пульсировал в такт сердцу.

— Вызови... скорую... — прохрипел я, сам не узнавая свой голос.

Дальше всё было как в тумане. Вой сирены, яркий свет, чужие руки, перекладывающие меня на носилки. Голос Алисы, повторяющий: «Я с тобой, я рядом, всё будет хорошо». И темнота.

Саратовская городская больница № 4 встретила меня запахом антисептиков и озона от работающих меддроидов. Я приходил в себя медленно, рывками. Белый потолок, писк приборов, капельница в левой руке. Правая рука — свободна, но слаба, как у новорождённого.

Я повернул голову. Палата была одноместной — редкая роскошь для муниципальной больницы. За окном, забранным решёткой (стандартная мера безопасности в неблагополучных районах), светилось серое утреннее небо. Сколько я здесь?

Дверь открылась, и вошла медсестра — женщина лет сорока с уставшим лицом и нейроинтерфейсом, мерцающим на виске.

— Очнулся, герой, — констатировала она без особых эмоций. — Три дня в отключке. Твоя девушка все уши прожужжала. Сейчас я ей сообщу.

— Что со мной? — голос был хриплым, горло саднило.

— Врач скажет. Лежи пока.

Она вышла, а я остался наедине с писком мониторов и собственными мыслями. Три дня. Три дня, пока я валялся без сознания, Алиса была одна. Без защиты. В городе, где за мной охотится банда Прокопа.

Через полчаса в палату ворвалась Алиса. Растрёпанная, с тёмными кругами под глазами, но с такой радостью на лице, что у меня защемило сердце.

— Живой! — она бросилась ко мне, обняла, чуть не вырвав капельницу. — Я так боялась... Врачи ничего не могли понять. Говорили, какая-то инфекция неизвестного происхождения. Твоя рана на щеке... она почернела. Они думали, некроз. Хотели оперировать.

— Не дала? — слабо улыбнулся я.

— Я сказала, что ты меня убьёшь, если они тронут твоё лицо, — она попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрожали. — Шучу. Просто... я чувствовала, что это не просто рана. Что-то другое.

Я коснулся щеки. Шрам всё ещё был холодным, но боль утихла, сменившись тупым онемением.

— Это Тень, — тихо сказал я. — Она оставила метку. И, похоже, она глубже, чем я думал.

Алиса сжала мою руку.

— Мы справимся. Главное — ты жив.

Она рассказала, что всё это время ночевала в коридоре, отказываясь уходить домой. Приносила мне цветы, которые ставила на тумбочку, пока медсёстры не запретили — аллергия у кого-то из персонала. Читала мне вслух «Унесённых ветром», надеясь, что я слышу.

— Ты правда читала? — удивился я.

— До середины дошла. Ты храпел, но я делала вид, что не замечаю.

Я рассмеялся, и смех отозвался болью в груди. Но это была хорошая боль. Живая.

Идиллия длилась недолго.

Вечером того же дня Алиса ушла домой — впервые за трое суток, чтобы принять душ и переодеться. Я остался один. Смотрел в потолок, прокручивая в голове события последних дней. Тень, пробудившаяся во мне. Коллекционер с его жуткими предупреждениями. И Прокоп, который где-то там, в тенях Саратова, плетёт свои сети.

Я почти задремал, когда дверь палаты открылась. Но это была не медсестра.

В палату вошли четверо. Все в тёмных костюмах, стилизованных под моду девятнадцатого века — длинные сюртуки, жилеты, начищенные ботинки. Лица скрывали белые маски с застывшими улыбками, какие носили на венецианских карнавалах. Абсурдное, жуткое зрелище в стерильной больничной обстановке.

Я попытался встать, но тело всё ещё было слабым. К тому же мои запястья и лодыжки оказались пристёгнуты к кровати — когда они успели?

— Очнулся, дорогой Карасу, — произнёс тот, что стоял в центре. Его голос был мягким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — А мы уж думали, ты так и не придёшь в себя.

— Кто вы? — прохрипел я, дёргая путами. Бесполезно.

— Мы — твой кошмар наяву, — он снял маску. Под ней оказалось лицо мужчины лет сорока — бледное, с тонкими чертами, холодными серыми глазами и аккуратной бородкой. — Моё имя тебе знать не обязательно. Достаточно того, что я — правая рука Прокопа. Его голос. Его воля. И я здесь, чтобы задать тебе несколько вопросов.

Остальные трое остались в масках. Один из них держал в руках небольшой кейс — медицинский, судя по маркировке.

— Спрашивай, — я старался говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Хорошо. Вопрос первый: где катана?

— Какая катана?

Правая рука Прокопа вздохнул, словно разочарованный учитель.

— Не притворяйся. Та самая, которой ты перебил моих людей на парковке. Та, что светится синим. Где она?

Алиса забрала её домой вместе с Энмой. Я молился, чтобы она не вздумала возвращаться в больницу прямо сейчас.

— Понятия не имею, о чём ты.

Он кивнул одному из masked. Тот открыл кейс. Внутри, в поролоновых ложементах, лежали инструменты — скальпели, зажимы, шприцы с разноцветными жидкостями, портативный нейростимулятор с острыми иглами.

— Видишь ли, Карасу, — продолжил он, беря в руки тонкий скальпель, — босс очень недоволен. Сначала ты убил его брата. Потом — его людей. Дважды. На парковке ты вырезал целый отряд. А теперь ещё и ускользнул от погони, оставив моих парней в кювете. Прокоп теряет терпение. Он хочет получить твою катану. И твою голову. Но перед этим — ответы. Как ты пробудил клинок? Какую силу он даёт? И главное — как её забрать?

— Я не знаю, — честно ответил я.

Скальпель вошёл в мою ладонь, пригвоздив её к кровати...

— Неправда, — спокойно сказал он, вынимая скальпель. Кровь хлынула на простыню. — Ты знаешь. Просто не хочешь говорить. Ничего, у нас есть время.

Следующие полчаса я не хочу вспоминать. Они были профессионалами — знали, как причинять боль, не убивая. Нейростимулятор, воздействующий на болевые центры напрямую. Химические инъекции, от которых мышцы сводило судорогой. Порезы, ожоги, удары по рёбрам. Я кричал, захлёбывался кровью, терял сознание и снова приходил в себя от новой вспышки боли.

Но я не сказал им ничего. Не потому, что был героем. Просто я действительно не знал ответов. А то немногое, что знал — про Тень, про внутреннюю тьму, — не смог бы объяснить, даже если бы захотел.

В какой-то момент, между двумя волнами боли, я почувствовал это. Знакомый холод в груди. Тень просыпалась. Не из катаны — из меня самого. Она тянулась к поверхности, привлечённая моей болью и яростью.

«Нет, — мысленно приказал я. — Не сейчас. Я не хочу терять контроль. Не здесь. Не с ними».

Но Тень не слушалась. Она была голодна.

Главный мучитель склонился надо мной, держа в руке шприц с мутной жидкостью.

— Последний шанс, Карасу. Где катана? Что она такое?

Я посмотрел ему в глаза. И улыбнулся — жуткой, окровавленной улыбкой.

— Она... внутри меня.

В следующий миг путы на правой руке лопнули. Я не понял, как — то ли ослабли от моих дёрганий, то ли Тень дала мне сил. Но моя рука была свободна. Я схватил его за горло и рванул на себя.

Остальные бросились ко мне, но я уже выдернул капельницу и, превозмогая боль во всём теле, вскочил с кровати. Мир качался, перед глазами плыли красные круги. Но ярость — холодная, контролируемая ярость, а не берсерк — вела меня.

Первого, кто подскочил, я ударил головой в лицо — маска треснула, брызнула кровь. Второго — локтём в горло, он захрипел и осел. Третий попытался достать меня нейростимулятором, но я перехватил его руку и вывернул до хруста.

Главный отшатнулся к двери, хватаясь за пистолет под сюртуком. Я метнул в него скальпель, который выдернул из собственной ладони. Лезвие вошло ему в плечо, он вскрикнул и выронил оружие.

Я подошёл к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его холодных глазах впервые мелькнул страх.

— Передай Прокопу, — прохрипел я, наклоняясь к самому его уху. — Я иду за ним. И когда я доберусь, ему не помогут ни его люди, ни его деньги, ни его древние штуковины. Я убью его. Медленно.

Я выдернул скальпель из его плеча. Он взвыл.

— А теперь убирайтесь. И если я ещё раз увижу кого-то из вас рядом с Алисой, я заставлю вас молить о смерти.

Они ушли, унося раненых. Я остался в разгромленной палате, среди пятен крови и обломков аппаратуры. Ноги подкосились, я рухнул на колени. Боль накатила с новой силой, теперь уже не приглушённая адреналином.

Но я не мог оставаться здесь. Алиса. Надо предупредить Алису.

Я нашёл свою одежду в шкафу — рваную, испачканную, но сухую. Кое-как оделся, стараясь не смотреть на раны. Вышел в коридор. Пусто. Тишина. Видимо, люди Прокопа позаботились, чтобы персонал не мешал их допросу.

Я доковылял до выхода. На улице была ночь. Холодный ветер с Волги пробирал до костей. У меня не было ни денег, ни коммуникатора, ни оружия. Только боль, ярость и одна мысль: «Домой. К Алисе».

Как я добрался до Советской — не помню. Кажется, бежал. Или шёл, шатаясь. Помню только удивлённые взгляды редких прохожих и вой сирен где-то вдалеке.

Дверь в квартиру была приоткрыта.

Сердце ухнуло вниз. Я ввалился внутрь, уже зная, что увижу. Перевёрнутая мебель. Разбитая посуда на кухне. Следы борьбы. И никаких признаков Алисы.

На столе в гостиной лежала записка. Бумажная — анахронизм в наше время, но Прокоп любил театральные жесты. Всего несколько слов, написанных аккуратным почерком:

«Она у нас. Приходи в район №23. Один. Или умрёт. У тебя сутки. П.»

Я скомкал записку. Ярость, которую я сдерживал в больнице, рванулась наружу. Шрам на щеке вспыхнул холодом, и я почувствовал, как Тень внутри поднимает голову.

«Нет. Не сейчас. Сначала — оружие. Сначала — план».

Я подошёл к шкафу, где мы хранили катаны. Сусаноо была на месте. Энма — тоже. Алиса не взяла её с собой, когда уходила из больницы. Или не успела.

Я достал Сусаноо, обнажил клинок. Неоно-голубая полоска горела ярко, почти ослепительно. Металл был тёплым, пульсирующим в такт моему сердцу.

— Ну что, — прошептал я, глядя в своё отражение на лезвии. — Пора на охоту.

Отражение смотрело на меня красными глазами.

Я надел чёрную мотоциклетную экипировку — кевларовый комбинезон с усиленными вставками на груди и плечах, высокие ботинки, перчатки с защитой костяшек. Затем взял шлем. Тот самый, в котором я гонял на «FS» и который лежал на полке с прошлой зимы. Чёрный, матовый, с зеркальным визором, полностью скрывающим лицо. Я надел его, защёлкнул замки и повернулся к тёмному экрану голографического телевизора — он отражал мою фигуру не хуже зеркала.

Из глубины визора, с правой стороны, пробивался свет. Мой правый глаз — был виден под визором. Тень внутри заявляла о себе, и шлем больше не мог её скрыть.

Я больше не был просто Карасу. Я становился чем-то иным. Тем, кого боялись даже бандиты Прокопа.

И я шёл за своей любимой.