12 глава.
Лето подходило к концу, окрашивая листья в багрянец и золото. Однажды вечером, когда Лилия проверяла у Евы уроки, а Марк, сидя на полу, пытался собрать заевший механизм у машинки Павла, раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Николай Герц.
Он выглядел постаревшим и сжавшимся. Его безупречный костюм висел на нём мешком, а в глазах, обычно ледяных, читалась усталость и что-то похожее на растерянность. Он держал в руках небольшую, изящную шкатулку.
Марк медленно поднялся с пола. Напряжение в крохотной прихожей достигло предела. Ева инстинктивно прижалась к Лилии.
— Отец, — голос Марка прозвучал ровно, без вызова, но и без приветливости. — Это неожиданно.
Николай перевёл взгляд на Лилию, на Еву, на игрушки, разбросанные по полу, на простую обстановку. Его взгляд задержался на пальто Лилии, висевшем на вешалке. На том самом, материнском пальто.
— Можно войти? — его голос, всегда властный, теперь звучал приглушённо и устало.
Марк молча отступил, пропуская его. Николай шагнул внутрь, и его вид в этом тесном пространстве казался ещё более неестественным и призрачным.
— Я... принёс кое-что, — он протянул шкатулку Лилии. — Это ваша вещь. Та самая брошь. Матвей... Павел, — он поправился, — сказал, что вы её очень любили. Она должна быть у вас.
Лилия с изумлением взяла шкатулку. Внутри на бархате лежала та самая серебряная сова.
— Зачем? — спросила она просто.
Николай Герц опустил глаза. —Я допустил ошибку. Не одну. Я пытался управлять жизнями. Своей. Своего сына. — Он посмотрел на Марка, и в его взгляде впервые читалось не осуждение, а что-то похожее на горькое понимание. — Я видел в тебе угрозу, ребёнок. А должен был увидеть... силу. Ту самую, которой не хватало мне.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. —Марк был прав. Во всём. Фонд, который он теперь ведёт... он делает то, что я должен был делать давно. Помогать. А не хотеть зарабатывать. — Он повернулся к сыну. — Ты стал... другим. Более человечным. И, как это ни парадоксально, более сильным.
Марк молчал, сжав кулаки. Видно было, как тяжело ему даётся эта сцена.
— Я не прошу прощения, — продолжил Николай. — Это бесполезно. Я просто констатирую факт. Вы... — он обвёл взглядом их всех — ...вы создали то, чего у меня никогда не было. Семью. И я... я завидую.
Он повернулся и направился к выходу. На пороге он обернулся. —Павел просит тебя в гости, Лилия. Он скучает. Двери... моего дома... для вас открыты. Если захотите.
Дверь закрылась за ним. В квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
Марк первым нарушил молчание. Он подошёл к Лилии и взял её руку. —Прости. Я не знал, что он придёт.
Лилия смотрела на шкатулку в своей руке. На брошь — символ той старой, болезненной, но уже такой далёкой истории. Она чувствовала не злость, а лёгкую, щемящую грусть. Грусть по тому, что могло бы быть, если бы не гордыня и страх.
— Всё хорошо, — тихо сказала она. — Он... просто понял, что остался один. А это — самое страшное наказание.
Она закрыла шкатулку и посмотрела на Марка, на Еву, на спящего на коврике Рыжика. Она чувствовала их тепло, их дыхание, их жизнь.
— Знаешь, — сказала она Марку, глядя ему в глаза. — Мы не идеальны. У нас ещё будет много споров и ошибок. Но...
Она не договорила. Но он понял. Он понял по тому, как её пальцы сплелись с его пальцами. По тому, как Ева, нарушая момент, влезла между ними и обняла их обоих.
Они стояли втроём в центре своей маленькой, тёплой, неидеальной вселенной. За окном горели огни большого города, шумела жизнь, но здесь, в этой точке, было тихо и спокойно.
Ледяной дворец остался позади. Он растаял, уступив место чему-то более хрупкому, но невероятно прочному — обычному человеческому счастью, выстраданному и заслуженному.
Тишина, повисшая после ухода Николая, была густой и звенящей. Лилия всё ещё сжимала в руке шкатулку с совой, а в ушах упрямо звучала оговорка: «Матвей... Павел».
Марк первым нарушил молчание. Он подошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел вниз, на удаляющуюся фигуру отца, садящуюся в лимузин. —Матвей, — тихо произнёс он, как будто пробуя на вкус это имя. — Он не оговорился.
Лилия посмотрела на него. —Что ты имеешь в виду?
Марк обернулся. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. —У меня был брат. Старший брат. Матвей. Он умер, когда ему было семь лет. Попал под машину. Это... это сломало мою мать. И отца. Они никогда по-настоящему не оправились. Особенно отец.
Он сделал паузу, подбирая слова. —Павел... он родился через несколько лет после той трагедии. И отец... он никогда не называл его по имени. Только «сын» или «мальчик». Для отца Павел всегда был... заменой. Попыткой вернуть потерянное. Но чем больше Павел рос, тем больше он становился самим собой, а не тенью мёртвого брата. И отец не мог этого принять. Он видел в нём напоминание о своей неудаче, о своей боли. Он... он просто отстранился.
Лилия слушала, и кусочки пазла начинали складываться в душераздирающую картину. Холодность Николая к младшему сыну, его маниакальная жажда контроля, его ярость при любом намёке на слабость или эмоциональность.
— А он... — продолжил Марк, — он увидел Павла с тобой. Увидел его счастливым, живым, настоящим. Не призраком. И он впервые назвал его чужим именем. Имя того, кого он действительно хотел вернуть. Это был не прокол. Это было... признание. Признание в том, что он все эти годы видел в собственном сыне не его самого.
В квартире было тихо. Ева, притихшая, слушала, широко раскрыв глаза. Даже Рыжик не шевелился.
Лилия смотрела на шкатулку в своих руках. Брошь-сова. Символ мудрости. Но также и ночная птица, живущая в мире теней. Сколько же теней прошлого таил в себе особняк Герцев?
— Он отдал мне эту брошь, — прошептала она. — Ты искал её в шкатулках своей матери. А почему? Почему он отдал именно её,а не другую менее ценную?
Марк медленно подошёл к ней и взял шкатулку. Он открыл её и вынул брошь. —Эта брошь... она принадлежала моей бабушке. А до этого — её матери. Её всегда дарили тем женщинам в нашей семье, которые... которые приносили свет. Которые не боялись быть сильными и мягкими одновременно. Матвей... он хотел подарить её нашей матери. Но не успел.
Он посмотрел на Лилию, и в его глазах стояла бездонная грусть. —Отец отдал её тебе. Потому что в глубине души он понял. Понял, что ты — та самая сила. Та самая светлая, которая вернула к жизни сначала Павла, а потом... и меня. Он отдал тебе то, что должен был отдать матери Матвея. Как знак... знак того, что он наконец-то отпускает прошлое.
Лилия взяла брошь. Холодный металл вдруг показался ей тёплым. Она держала в руках не просто украшение. Она держала историю боли, потерь и, возможно, начало какого-то исцеления.
— Мы должны рассказать Павлу, — тихо сказала она. — О Матвее. Он имеет право это знать.
Марк кивнул. —Да. Но не сегодня. Давай... давай сегодня просто побудем здесь. Вместе.
Он обнял её, и она прижалась к его груди, слушая стук его сердца. За окном сгущались сумерки, но в их маленькой квартире было светло и безопасно. Они стояли, окружённые призраками прошлого, но твёрдо держась за настоящее. И за будущее, которое они будут строить сами — без теней и секретов.