Запрети любить

Сентябрь, а за ним следом и первые недели октября пролетели незаметно. Но в этом течении времени не было легкости — все казалось каким-то нереальным, иллюзорным, порою даже неправильным. Я продолжала жить в шикарном особняке отчима, все еще не до конца осознавая, что у мамы будет ребенок, мой брат или сестра. Что у меня появился прекрасный отчим, который вел себя по отношению ко мне так, как не ведут себя многие родные отцы. Что мое будущее определено, и мне не нужно будет беспокоиться о том, как и на что жить. А еще я поняла, что нельзя вырвать из сердца человека, которого любишь.
Я поняла, что это любовь — настоящая любовь — не сразу. Мой разум долго сопротивлялся, и я думала, что это влюбленность, страсть, помешательство, синдром утенка, в конце концов, когда кажется, будто первый опыт был самым лучшим. Я противилась своей любви до конца, и осознала ее в тоскливый октябрьский вечер, когда ветер дул с такой силой, что казалось, будто окна вот-вот распахнется под его напором, и он ворвется в теплую комнату. В этот промозглый вечер не произошло ничего особого, даже звезды не светили — небо заволокло низкими слоистыми тучами, но именно в такие непримечательные моменты ты зачастую осознаешь самые важные вещи. Обыденность с ее мелочами вдруг открывает то, что лежало на поверхности, но было сокрыто.
Я сидела в библиотеке отчима, пытаясь погрузиться в свою историю, которая, казалось, отдаляется от меня все больше и больше. Я не хотела писать — хотела всего лишь почувствовать своих героев, найти с ними связь, чтобы попытаться выдать хотя бы несколько строчек. Ничего не выходило. Совсем ничего!
Сидя на широком подоконнике с подушкой под спиной, я бездумным взглядом смотрела на раскачивающиеся деревья сада и ощущала себя уставшей и одинокой. Чьи-то шаги в полутемной библиотеке заставили меня вздрогнуть. Я выглянула из-за портьеры, которая скрывала меня, и увидела Виолетту. И что она забыла в библиотеке? Чего хочет?
В последнее время я почти не видела ее — Костя сдержал обещание, и теперь Виолетта училась и работала. Много работала. Домой приходила поздно, уставшая и неразговорчивая, и больше, кажется, не ходила на тусовки к друзьям и в клубы. Деталей я не знала, знала лишь то, что ее поставили чьим-то помощником в головной офис, что стало полной неожиданностью для всех подчиненных Кости. Как шутила Стеша: «Она теперь простой смерд, ей некогда выпендриваться. Работает с девяти до шести».
Наверное, нужно было дать знать, что я здесь, но я не сделала этого. Было как-то неловко. Поэтому просто наблюдала за ней через щелку в портьерах. Виолетта явно только что пришла с улицы — стянула с себя верхнюю одежду, бросила на диванчик. Взяла какую-то книгу и села рядом со своей кожаной курткой, вытянув ноги. Я рассматривала ее красивый гордый профиль, и мое сердце наполнялось нежностью, с которой не было сил бороться.
У Виолетты зазвонил телефон, и она нехотя достала его из кармана. Взглянула на экран и несколько секунд не отвечала, словно думая, нужно это ей или нет. Потом все-таки решилась и приняла звонок, поставив его на громкую связь. Ведь она думала, что одна в библиотеке. Наверное, мне нужно было выйти, дать знать, что я тоже тут, но было уже поздно.
— Да, мама, — сказала Виолетта отстраненно, и я услышала голос ее матери, до сих пор находящийся на лечении, дрожащий и какой-то жалкий:
— Здравствуй, дочка. Я очень по тебе скучаю... Как ты?
— Хорошо, мам. Только пришла домой. А ты как себя чувствуешь? Что сегодня было в больнице?
Вопросы про себя Алина пропустила:
— Этот изверг так и заставляет тебя ходить на работу как простому сотруднику?
— Да, — коротко ответила Виолетта. Она будто не очень хотела разговаривать с ней, но не могла позволить себе сбросить звонок.
— Ненавижу придурка! — Голос ее матери изменился, в нем появились злые визгливые нотки. — Только о себе думает, кабель. Нет бы о дочке думать — о том, как это унизительно работать вместе с простыми сотрудниками. А ведь ты ее наследница! Та, кто возглавит компанию после него! Или... — Она вдруг осеклась. — У него же новый ребеночек будет от его шалавы. Если сын, то тебе нелегко придется, моя хорошая. Нам обеим нелегко придется! Она все спланировала, змея проклятая! — вдруг взвыла она. — Забеременела от него, чтобы у тебя все отобрать! Но мы не допустим, доченька! Мама не допустит! Мама так просто все не оставит! Мама...
— Хватит, — вдруг прервала ее Виолетта.
— Что?.. — растерянно повторила женщина.
— Хватит действовать мне на нервы. Я устала. Реально дико устала. И последнее, что я хочу сейчас слышать, это твои домыслы о наследстве.
— Виолетта, мама хочет тебе помочь, — почти взмолилась Алина.
— Если ты хочешь мне помочь, перестань пить! — выкрикнула вдруг Виолетта. — Просто перестань бухать! Я уже не могу так больше, мам! Ты же обещала не пить и сорвалась! Обещала же! Зачем опять начала?
Вместо того, чтобы оправдываться, Алина начала наезжать на нее:
— Ты тоже на ее стороне, да? На стороне этой сучки, которая разрушила нашу семью? А может быть, она под тебя свою дочурку подложила? Чтобы заткнуть тебе рот? Такая на все способна...
Ее слова были отвратительны — я сидела и чувствовала, как горят уши. Стало страшно. Что сейчас ответит Виолетта? Вдруг она скажет что-то такое, что ранит меня очень сильно?..
Но она удивила меня.
Моя девочка.
— Мама. Никогда не говори так о ней. Не оскорбляй ее. Или больше можешь мне не звонить, — вдруг спокойно, но твердо, будто в противовес ее крикам, произнесла Виолетта.
— Значит, я права. — Голос Алины тоже стал спокойным, но теперь в нем слышалась бесконечная печаль. — Ты не на моей стороне. Зачем мне вообще жить? Если...
Договорить женщина не успела — Виолетта сбросила вызов. Затем откинулась на спинку диванчика и прикрыла лоб и глаза широкой ладонью, как человек, который от всего устал. Она сидела неподвижно, будто статуя, и когда я услышала ее глубокий вздох, полный тоски, закололо сердце. Виолетте было плохо, очень плохо — это чувствовалось по поникшим плечам и опущенным уголкам губ. И мне захотелось подойти к ней. Обнять, утешить, сказать несколько теплых слов. Показать ей, что я с ней, что я рядом, что я поддержу ее... Что все будет хорошо! Но я только и могла, что смотреть на нее через щель в портьерах, не выдавая своего присутствия, и сердце мое обливалось кровью.
Она уснула. И я, глядя на нее, вдруг поняла — это любовь. Потому что любовь — это не только когда ты хочешь человека. Это когда ты хочешь, чтобы ему было хорошо. А ей так плохо — из-за матери-манипуляторши, из-за новой семьи отца. Должно быть, она чувствует себя ненужной. Потерянной. Одинокой. Но... Но я до сих пор не могу простить ей то, что она пыталась оговорить мою маму, хоть Виолетта извинилась и признала, что совершенно неправильно поняла ее разговор к врачу. Я не могла этого забыть. И не могла этого простить.
Почему все так сложно? Это и есть взрослая жизнь, когда вокруг одни сложности, которые надо решать?
Я осторожно слезла с подоконника и вместо того, чтобы уйти, подошла к спящей Виолетте — ее лицо манило меня, как свет фонаря — бабочку. Я внимательно рассматривала Малышенко, впитывала каждую ее черту, и больше всего на свете хотела дотронуться до нее. Это желание было столь сильным, что я дотронулась ее волос кончиками пальцев. Но тотчас одернула, испугавшись, что она проснется. Но нет, Виолетта продолжала спать, и ее плечи мерно вздымались в такт дыханию. Окончательно перестав справляться с собой, я склонилась к ней и коснулась ее теплых губ своими. Замерла, прикрыв глаза и наслаждаясь мгновением. Осторожно поцеловала спустя пару секунд и отстранилась. А потом ушла, думая, что все могло быть иначе.
Говорят, что любовь прекрасна, даже если она не взаимна. Но я не была согласна. Моя любовь опустошала меня. Делала несчастной и отбирала силы. И самым ужасным было то, что я не могла вырвать ее из своего сердца.
* * *
Едва дверь захлопнулась, Виолетта резко открыла глаза и коснулась губ. Медленно провела по ним пальцами и сжала руку в кулак. Она едва сдержалась от того, чтобы поцеловать Дашу в ответ, когда она, решив, что она спит, появилась рядом с ней, словно из ниоткуда, и дотронулась до ее лица. А она не спала — проснулась из-за тихих шагов в библиотеке, куда пришла после работы, чтобы взять книгу. В последнее время книги успокаивали ее, хотя если бы кто-то еще полгода назад сказал Виолетте, что она будет читать, она бы начала смеяться.
Виолетта решила, что Даша зашла в библиотеку, увидела ее и подошла, а затем поспешила уйти. Зачем она сделала это? Поцеловала ее во сне?
Потому что она все еще нравится ей, несмотря на все то, что было? Ей нравятся такие мрази, как она? Забавно.
А Виолетта ее любит. Наверное. Иначе как еще можно назвать это наваждение в ее голове, если не любовью? Только она никому не признается в этом, даже Сержу, единственному близкому человеку. Хотя тот явно что-то подозревает, то и дело говорит про Дашу. Каждый раз, когда Серж называл ее имя, Виолетте становилось не по себе. Ей хотелось крикнуть: «Не произноси ее имя, я сама хочу его произносить!» Но она молчала. Уходила в себя или просто переводила тему.
Любовь. Простое слово из шести букв, а сколько в нем боли. Виолетте не нравилась эта боль, но еще больше она бесилась из-за того, что не могла выбросить Дашу из головы, зажечь с другими девушками и просто забыть обо всем. Просто на хрен все из башки.
Не получалось.
Из-за отца, в высоком ай-кью которого Виолетта начала сомневаться, ей пришлось работать. В головном офисе, на должности девочки «принеси-подай» наравне с несколькими новичками. Ее шефом был суровый мужик, который не стал миндальничать с дочкой босса, а заставлял работать. И если Виолетта отлынивала или делала работу плохо, шеф устраивал разнос на весь офис. Раньше бы Виолетта хлопнул дверью и свалила, послав всех и каждого на три буквы. Но сейчас она не могла позволить себе этого — должна была быть паинькой, чтобы отец не разозлился еще сильнее. Поэтому делала все, что ей говорили, но при этом завела «черную тетрадь», в которую мысленно записывала всех, кто ее бесил. Странно, но спустя неделю ей даже начало нравится то, что она делала. Виолетта постепенно начала вникать в работу и кое-что понимать, хотя, если честно, бизнес отца был для нее темным лесом. А еще работа помогала ей меньше думать о Даше и о том, что произошло.
Отец зря не поверил ей. Потому что Виолетта не лгала ему. Она действительно слышала разговор мачехи с кем-то по телефону и сразу же поняла, о чем она говорит.
Лена подставила отца. Скорее всего, залезла в его компьютер, скачала нужные файлы и передала кому-то. Только кому? И зачем она сделала это? Может быть, ее специально подложили под отца? Виолетту мучила эта мысль — почему отец повелся на нее? Он ведь реально влюбился, поплыл от нее как пацан. Что эта Лена сделала с отцом?
И что с ним самим сделала ее дочь?
К Даше она не чувствовала больше ненависти и злости, до нее будто дошло, что она не виновата в том, что делает ее мать. Она верила ей и не могла идти против нее так же, как она не могла идти против своей матери, хотя сегодня, кажется, она перешагнула черту. Ей не нравилось слушать, когда она говорит гадости о Даше. И вообще слушать ее не нравилось. Мать то проклинала отца, то жаловалась на судьбу, будто позабыв о дочке.
Только любовь и боль — вот что осталось в Виолетте. И сожаление, что они с Дашей не могут быть вместе.
Мачеха вышла сухой из воды — ей повезло. Выпуталась и подставила ее саму. Отличный ход. Но она не собирается сдаваться. Виолетта целенаправленно сделала вид, что раскаивается, что перепутала, не так поняла, была на эмоциях... Что будет работать и вообще сделает все, чтобы вернуть расположение отца. Но на самом деле Виолетта решила затаиться. Она выведет мачеху на чистую воду, это лишь дело времени. А пока она пусть думает, будто бы она смирилась.
Виолетта не собиралась дать ей возможность разрушить жизнь отца. И пусть пока что отец ведет себя как идиот, она переждет и сделает свой ход конем. Только чуть-чуть попозже. А пока будет наблюдать.
И любить Дашу.
Но никогда не признается в этом. Никому.
С этими мыслями Виолетта взяла книгу — она читал то, что читала Даша, и это будто помогало ей быть ближе к ней. И вышла из библиотеки, но возле спальни сводной сестры замедлила шаг, надеясь, что она выйдет, и она увидит ее. Но нет. Дверь не шелохнулась.
Ей представилось, как она засыпает, и Виолетта улыбнулась.