Тюк - надоела
Чимин сидел перед мольбертом, нервно сжимая в пальцах тонкую легкую кисточку. Рисунок не получался. Линия выходила дерганой, тень ложилась не туда. Раздражение накапливалось в груди комком, и Чимин не выдержал.
Он резко ударил себя плоской стороной кисточки по лбу.
Тюк. — Надоела.
Тюк. — Надоела.
Тюк. — Надоела.
Три удара, три слова. Кисточка была легкой, но каждый удар отдавался глухой пульсацией под кожей. Чимин замер, опуская руку, и устало выдохнул. На лбу осталась едва заметная розовая полоска.
Он сидел один в своей мастерской, и тишина вокруг казалась тяжелой.
---
Чонгук сидел на диване, рассеянно листая телефон, как вдруг его лоб пронзило странное ощущение. Не боль — скорее чужой, необъяснимый отголосок удара. Один. Второй. Третий. Словно кто-то невидимый бил себя по голове где-то совсем рядом, но при этом далеко.
Чонгук нахмурился, провел пальцами по лбу — кожа была чистой, но ощущение оставалось.
— Ты чего? — Хосок, сидевший рядом и что-то жующий, покосился на друга.
— Не знаю, — Чонгук коснулся лба снова, уже осознанно. — Чувствую, будто кто-то... ну, типа ударил себя по лбу. Три раза. И сейчас там... пульсирует, что ли.
Хосок отложил еду, посмотрел на Чонгука внимательнее. Зная своего друга, он понимал: Чонгук не шутит и не выдумывает. У него иногда бывало такое — странная чувствительность к чужим ощущениям, которую они оба никогда не могли объяснить.
— Покажи где, — попросил Хосок.
Чонгук указал пальцем на середину лба.
Хосок протянул руку и легонько, почти невесомо, чпокнул Чонгука по этому месту.
— А так больно?
Чонгук дернулся — не от боли, а от неожиданности. В тот же миг он почувствовал, как где-то там, за гранью видимого, кто-то тоже качнулся назад, словно ощутил это прикосновение на себе.
— Есть кто-то, — тихо сказал Чонгук, потирая лоб. — И он сейчас... тоже это почувствовал.
Хосок присвистнул.
— И что, совсем незнакомый?
— Абсолютно, — Чонгук прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. — Но почему-то кажется... он художник. И он себя этой кистью бил. Потому что что-то не получалось.
Хосок хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он легонько толкнул Чонгука плечом.
— Ну, тогда передай ему через свой лоб: пусть полегче с собой. Кисточка, она для рисования, а не для воспитания.
Чонгук не сдержал улыбку, хотя ощущение чужой усталости все еще отдавалось где-то глубоко.
---
Чимин все еще сидел перед мольбертом, когда вдруг почувствовал это. Легкое, почти невесомое прикосновение к тому месту лба, которое он сам только что колотил кисточкой.
Он вздрогнул и непроизвольно качнулся назад, словно отшатываясь от чьей-то руки. Больно не было — наоборот, прикосновение вышло осторожным, почти нежным. Но оно было чужим. Совершенно точно не его собственным ощущением.
Чимин оглядел пустую мастерскую. Никого.
Он поднял руку, коснулся лба кончиками пальцев. Под ними кожа все еще хранила легкое тепло от чьего-то далекого касания.
Странно. Очень странно.
Чимин посмотрел на кисточку, которую все еще сжимал в другой руке, потом снова провел пальцами по лбу. Раздражение куда-то ушло, сменившись тихим недоумением и... спокойствием, которого он не ожидал.
Он перевернул кисточку другой стороной и, уже без злости, снова взялся за рисунок.
Где-то далеко, сам не зная почему, Чимин улыбнулся — и Чонгук, сидевший рядом с Хосоком, вдруг тоже улыбнулся, почувствовав это.