Глава 3
Долго ли, коротко ли, а путь наш все продолжался. Деревни сменяются полями с золотой пшеницей и цветами подсолнухов. Маленькое солнышко опустило свою голову, словно печалясь, что ушел братец их старший. Но как выглянет солнце красное, так и расправят подсолнухи листочки свои. А пока спят они, в ожидании утра.
Я медленно вожу плечами, стараясь хоть как-то облегчить напряжение в спине. Не привыкла я к таким долгим путешествиям в седле, а путникам моим хоть бы что. Молчат, чуть ссутулившись, изредка подгоняя лошадей. В воздухе витает запах вечерней сырости и лошадиного мускуса. Свита наша насчитывает около трех дюжины голов и все это мужчины, от девятнадцати лет отроду. Несколько лошадей по бокам от меня и остальные - замыкающие. Обладатель янтарных очей держится впереди. Лишь изредка он слегка поворачивает голову, краем глаза проверяя, не свалилась ли я с седла. Мужчина до последнего не понимал, как я, княжна, своенравно и совершенно спокойно, села в седло вороного коня. Да и не разговорчив путник мой. Лишь хмыкнул, оглядев меня с головы до пят и так слова не вымолвил. Мертвая тишина повисла между людьми его. Спокойно и тихо, лишь мерный топот копыт убаюкивает уставшее тело.
—Вы не представились. Путь нам держать долгий,—я первая нарушила это умиротворение, искоса наблюдая, как несколько дружинников дернулись, будто ото сна, выпрямляя плечи.
Мужчина слегка оборачивается, вновь удостоверившись, что княжна сидит в седле и никуда не исчезала.
—Вы княжна, Марья-Моревна. Ваша воля звать меня, как душе девичьей угодно,— его очи не горят озорством и ожиданием моего ответа. Он просто говорит то, что думает. Устало и отчужденно.
—От того, что я княжна, не дает мне права не уважать батюшку и матушку вашу. Как по имени вас кличут?
—Никуда меня не кличут. Не животное я, княжна,— от тона его, без эмоционального, не ясно мне, шутит он или взаправду на мои слова обиду держит.
—Обидеть я не хотела вас. Да только, имя мне ваше интересно,— мужчина замолчал, вернувшись в исходное положение, слегка подгоняя лошадь вперед. Знакомство сошло на нет, а поля сменились деревнями.
Они все еще были далеко от Тихого омута, потому как жизнь в них кипела и бурлила, как молоко на печи. Люди радовались жизни, сажали овощи, да пасли скотину свою. Дети бегали во дворах, играя в пятнашки, а девицы постарше на суженного гадали, да на парней деревенских в надежде смотрели.
Но как только въехали послы смерти на земли крестьянские, так замолк смех да прибаутки. Деревенские парни, то ли от страха, то ли перед девками покрасоваться, набрали пучки трав самых разных и в лица нам тычат, да себя по рукам бьют- аромат вбивают. Дети начинают плакать, а женщины закрывают ставни домов, искоса поглядывая на наши удаляющиеся силуэты.
«Княжна-то наша, вон что учудила. За Кощей замуж собралась!», «Такая молодая, а уже на смерть сама идет», «Да ведьма она!», «Приворожил Кощей, княжну нашу!».
Много молвы по народу ходит, уж быстро слухи распускаются.
Выбежала со двора собачка маленькая, в две пяди, не больше. Черненькие ушки и белый животик. Залилась лаем, да пытается лошадь одного из дружинников за ногу укусить.
—Стойте! Собаку убрать нужно!— Вскрикнула я, натянув поводья своей лошади, которая и без того была напряжена присутствием воинственного зверька.
Маленькая, глупая, щенок совсем. И видать, прикусила все-таки. Встал конь на дыбы, стряхнул щенка, да под копыта другой лошади. Взвизгнуло маленькое тельце, обмякло.
С моих губ сорвался громкий всхлип. Только когда спрыгнула я с лошади и подошла к мертвому щенку, остановилась дружина, ни слова не сказав.
—Что ж ты, людей своих не остановил... —дрожащими руками я взяла обладателя черно-белой шерсти с алым животиком. По щекам моим бежали слезы, тихо капая на остеклевшие черные глазки-бусинки. В его глазах я видела себя. Маленькую, напуганную, что так же ринулась на смерть. Я аккуратно прижала бездыханное тельце к груди, не боясь испачкаться в крови. Мужчина смотрел на меня пристально, лишь один раз отвел взгляд, кивнув одному из дружинников. Тот слез с коня и аккуратно забрав щенка, ушел с ним за крестьянский двор.
— Все бояться смерти. А кто не боится, должен понимать, что готов под руку с ней идти.— Мой спаситель, что вел меня к моей смерти, спешился и аккуратно взял меня за руку, пока я неотрывно смотрела на лужицу остывающей крови.— Княжна, нам нужно ехать. Дружина моя, народ пугает. Знают люди, кто мы.
—Куда бы вы не ступили... Вы приносите только смерть...— мои губы двигались медленно, словно вязли в густой крови, в которой мой будущий супруг замарал руки и душу.— Вы ей не служите... Вы сами смерть.
Он молчал. Осторожно коснувшись моего плеча, развернул к себе. Чуть наклонившись, чтобы быть со мной одного роста, янтарные глаза стали тягучим дегтярным медом на солнце.
—Княжна, мы должны ехать. Вы уже не можете воротиться.
—Отпустите меня...
— Я не могу,— он говорил мягко, аккуратно сжимая мои плечи, будто приводя в чувства.— Он не простит мне этого. Нам нужно ехать, княжна. Ваш народ боится. Будьте благоразумны. Я не могу оставить вас здесь.
Он попытался подвести меня к лошади, но я на отрез отказалась садиться в седло. Молча взяв поводья, я направилась за территорию княжества, так и не оглянувшись на дружину. Только топот копыт и еще пары ног подтверждало то, что он меня не оставит.
Когда мы вышли с земель крестьянских, за нами захлопнули ворота и только тогда, я позволила себе оглянуться. Мои земли остались позади, как и вся моя княжеская жизнь. Со мной ушли только воспоминания, которые резали тупым ножом по сердцу.
—Княжна, найдите в себе еще немного сил. Смеркается, но нам нельзя оставаться здесь. Дойдем до полей, там и сделаем привал,— мужчина запрыгнул в седло, ожидая моих действий.
—Не смейте меня так больше называть... батюшка с матушкой одарили меня именем. А коле откажетесь и будете по статусу звать, откликаться не буду.— Не удостоив его и взгляда, я села на коня и натянув поводья, пустила его галопом. Влажный, прохладный ветер хлестал меня по лицу, унося мои слеза и горькие всхлипы в пустоту. Мимо меня неслись редкие дома и деревья, закрывающиеся ставни и горящий свет в домах. Уносилось все. Только боль осталась.
Так прошел первый день. Ночевали мы под звездным небом, на сырой земле. Рука моя, служила мне подушкой пуховой, а кафтан- теплым одеялом. Позавтракав утром, направились мы в путь дорогу. В тишине путь наш проходил. Не смеялись, не разговаривали. Словно на смерть везут меня, а не на свадьбу. Хотя так оно и было. Проезжали мы деревни, принадлежащие моему батюшке. Но везде мы были посланниками смерти и везде народ мой обходил нас стороной.
Когда красно солнышко село за горизонт, мы остановились у поля, плавно перетекающее в березовую рощу.
Тихая песнь птиц начинает умолкать, сменяясь на громкое потрескивание костра. Разложив у источника тепла брёвна, дружина поспешно организовывает поздний ужин, открывая бутылки с какой-то жидкостью. Но не смеются люди его. Они молча накладывают мне жареного кролика, пойманного накануне и пару ароматных подберезовиков. Дружина практически не разговаривает, перекидываясь лишь парой фраз они доедают пресную пищу и готовятся ко сну.
В памяти возникают дружинники отца. Веселые, они постоянно рассказывали друг другу истории с походов и восхваляли подвиги князя. Они были друг другу как семья. А здесь...
Костер мягко обогревает занемевшие пальцы. Летние вечера достаточно теплые, но меня постоянно бросает то в жар, то в холод. Не могу унять дрожь. В голову, то и дело лезут воспоминания о родном доме. Не смотря на то, как мы расстались, я все равно по ним скучаю. Это чувство сжигает внутри. Оно не просто сжигает. Въедается в сознание, разрывая голову и сердце на маленькие кусочки, оставляя гудящую пустоту. Вспоминаются наши девечьи вечера с Мирой, когда мы не слушались нянек и до поздна гадали на суженного. Как отец подарил мне первого коня, потому что я неотрывно смотрела на княжескую охоту. Убоюкивающая колыбельная Ольги, которая старается незаметно вытерить слезы и начинает петь чуть громче, когда по всему княжескому двору разноситься звон колоколов о кончине княжны во время вторых родов.
Я не сразу замечаю мужчину, который сев рядом со мной, протягивает кружку горячего отвара.
— Сожалею, но назад дороги нет, княжна. Вы выбрали этот путь и его придется пройти до конца...— ожидая мой ответ, но получив в ответ молчание, он понимает, что от своих слов я не отступлюсь, глухо хмыкает.—А вы упряма.
—Вы так и не сказали, как вас зовут.
—Вы можете звать меня любым именем. Я всегда откликнусь на зов ваш. Вы верно устали, позвольте...
—Ваше имя.— Я перебиваю его раз за разом. С детства меня учили, что нельзя мужчине перечить и вперед него слово свое вставлять. Поэтому, я надеялась вывести своего спасителя хоть на какие-то эмоции, чтобы в конце концов, он понял, что я не лучшая пара его царю.
—Яр. Зовите меня Яром, — говорит он, заботливо накидывая на мои плечи накидку, которую достал из походного мешка.— Прохладно уже.
Мех внутри еще теплый от мужского тела, но не имеет не приятного запаха. Яр пахнет деревом и полынью. Сам мужчина, все еще в своей накидке расшитой серебряными костями. Поймав на себе тепло огня, нити играются с ним, перекидывают отблеск друг другу.
Я делаю глоток и по горлу распространяется согревающее тепло, уходящие в живот.
—Ромашка, шиповник и антоновка. И что-то сладкое. Вы добавили мед? — Он одаривает меня теплой улыбкой и прикрыв глаза делает глубокий вдох.
Я повторяю за ним. Начали петь цикады, а грудную клетку заполняет прохладный вечерний воздух. Давно я не получала такого наслаждения от обычного вдоха. Заполнив легкие, я наслаждаюсь каждой частичкой этих ощущений, стараясь запомнить этот момент. Так пахнет свобода? Березовой корой, грибами, примятой травой, влагой и теплом. Открыв глаза я вижу янтарные глаза с интересом и явным удовольствием разглядываюшие меня. Яр загодочно улыбается и только когда я вопросительно вскидываю бровь, он отрицательно качает головой.
В костре вспыхивает палено и поляну озаряет теплый свет. Мужчину стало видно лучше и дыхание мое, перехватывает.
Он высок, статен, собольи брови расслаблены, темные волосы, как воронье крыло, спадают на глаза. Яр спокоен, его грудь медленного поднимается от каждого сладкого вдоха. Он одет в простую одежду: рубаху, штаны, сапоги. За исключением одного.
На глаза попадается кожаное изделие и я, с нескрываемым интересом, разглядываю его правую руку. Черная удлиненная перчатка, по самое плечо. Исшитая серебряными узорами в форме крестов, такими же, как на его плаще.
—Цепкий взгляд у вас, княжна. Того и гляди, сгорю я под чарами очей ваших. Хотя на сколько мне известно, в море только утонуть можно,— ухмыляясь, произносит он, чуть склонив голову в мою сторону.
—Я же сказала, не любо мне, что вы меня не по имени кличите!
—А мне не нравится, когда меня так пристально рассматривают. Я же говорю, дырку на мне прожжете, княжна,— Яр довольный всматривается в мое лицо, после чего произносит: «Ничего не могу с собой поделать. Вы слишком забавно сводите брови, когда не по вашему делают. Сразу видно - княжна.»
Поймав еще один недовольный взгляд, мужчина лишь ухмыляется, зачесывая черные локоны назад.
Поют цикады, шумит крона деревьев, словно убаюкивают. На ветви ухнула сова, а сердце мое в пятки ушло. Яр же и глазом не повел. За березами лес густой начинается. Обычный он, не растет рядом с землями проклятыми. Ветер приносит аромат хвои и сырой земли. В высоком небе месяц горит, улыбается. Вон и звезда промелькнула, уносясь в пляс к сестрицам своим. Танцуют они, одна другой краше. И каждая хочет, чтобы именно ее заметили: «Посмотри на меня, Марья. Хороша?». Перекрикивают звезды друг друга, да только как были вместе, так и остались.
Вторгся вой волчий в ночную колыбельную. Протяжный, громкий, но не близь с нами. Воет он от голода, да видимо, не повыть ему на луну полную. Откусил кусочек от луны, месяц оставил, да все равно голоден.
—Что вы слезы горючие льете, Марья? Коли беда какая, серый волк напугал вас или по дому батюшкиному закручинились?— нежно произнес Яр, касаясь пальцами ладоней, что скрывают мое лицо.
—Ах, как же мне не плакать. Тоскую я по родным своим. Горе это никогда не уйдет из сердца девичьего. Да вот про волка вы верно приметили. Боюсь я за коня своего, за Бурушку. Воет волк-разбойник, страшно мне, за животинку. Полюбился он мне!— пуще прежнего с глаз девичьих слезы побежали, да всхлипы с губ алых сорвались.
—Полно вам, Марья. Бурушку привязали к иве плакучей, что у ручья неподелеку течет. Не угрожает ему ничего.
Яр ошарашено всматривается в мое лицо. Испуган он, слезами девичьими. Не знает, что делать и как поток слез остановить.
—Ох, чувствует сердце мое, не все в порядке с Бурушкой! Яр, сходите со мной, проведать коня моего. Боюсь я одна идти.— всхлипывая произношу я, глядя в его глаза. Смягчается взгляд от просьбы, можно в нем прочесть облегчение, а мужские губы расплываются в улыбке.
Вдвоем мы направляемся в сторону ручейка, что тихо журчит вдалеке. Люди Кощеевы спят, не издают ни звука, лишь иногда поворачиваются на другой бок, когда затекает тело.
—Марья, расскажите о себе что-нибудь. Какие платья желаете в сундуках своих видеть? Мне нужно будет распорядиться по приезду. Парчу, камни какие заказать? Хоть царь наш и жесток, вы не как слуга туда явитесь, а как супруга его верная.
—Полно вам. Супруга я его лишь на словах людских, да по статусу. Не вам ли не знать о славе жениха моего, да что он с невестами сотворял. А на счет сарафанов расписных не волнуйтесь. Ничего мне не нужно, все уже в сундуках моих. Коли захотите скрасить мое одиночество в тереме Кощеевым, распорядитесь книги прислать. — по руке ползут мурашки, когда в воспоминание закрадываются те рисунки, что в книгах про Омут пишут. Лица девушек, отливают ярко алым, глаза налиты кровью, а конечности синеют от веревки натянутой. Обнаженное тело покрыто трупными пятнами, да личинками мух. А рядом стоит старик, да смотрит на это все, насмехаясь. Лицо его серое, поскольку живет он не один век на этом свете. Он хуже упыря, потому как находится в здравом рассудке и делает все по желанию, а не по инстинктам звериным.
—И то верно... и все же, почему вы изволили согласиться? Вы знали ответ, могли притвориться, что не ведаете о чем я говорю. Но вы захотели стать женой Кощея. Почему?—интересуется он, с любопытством всматриваясь в мое лицо. А я бы и рада ответить, да сама не знаю что сказать. Поведать ему, что это было спонтанное решение, потому что не хотела замуж за другого? Что в сердце боль от предательства режет и не могла я на княжеских землях, ни минуты больше, находиться?
—У Кощея злата много,— наконец выдавила из себя что-то, похожее на хрипоту. Яр ничего не ответил, лишь улыбнувшись, пропустил меня вперед, указывая рукой на плакучую иву. Ладонь его, легла мне на лопатки и чуть подтолкнула вперед, когда щеку мою обожгло горячее дыхание.
—Вот княжна, и конь ваш. Целехонький и здоровехонький. Только тише надо быть, чтоб сон его не потревожить. Уж слишком близко мы к спящему подошли.
Я не вижу ручейка, что тихо журчит свою песню. О том, где он побывал и что видел. Как впадал в бескрайнее море, но все равно желал воротиться к своим истокам. Я не вижу ивы плакучей, что склонило свои ветви к земле. Молва по народу ходит, что все ивы плакучие это девицы, что нашли тела парней своих, которые пострадали от рук Омута. Так долго рыдали они, что на плакали ручей, а тела их деревом стали, поскольку не отходили они от любимых своих. Я не вижу своего коня, который спит сном беспробудным. Я вижу лишь точенный профиль мужского лица, который медленно повернулся ко мне. Я вижу лишь янтарные глаза, что словно дегтярный мед, тягучие.
—Яр...—только сейчас я замечаю, что все это время не дышала. Зову его тихо, не отрывая взгляда. Я тону и не хочу спасаться.
— Что, Марья?— Еле слышно ответил он, все таки прерывая зрительный контакт. С моих губ срывается вздох, когда взгляд его отпускается на красные девичьи губы.
—Ты боишься смерти?— есть что-то в нашем разговоре интимное, запредельно личное.
—Нет, — все так же тихо отвечает Яр, аккуратно касаясь пряди моих черных волос.— Я служу ей верой и правдой.
— Ты бы хотел уйти? Перестать служить ему?
На вопрос мой, он поднимает взгляд, и сердце мое пропускает удар, которого не должно быть. Он смотрит нежно, словно на ребенка, который спросил глупость, на которую любой знает ответ.
—Все мы слуги смерти, Марья. Только кто-то руками губит, а кто-то словами. Одно слово твое может сгубить несколько лет жизни моей. А руки мои, погубят чью-то жизнь в один миг. Все мы свидимся на калиновом мосту. Уйти от этого не возможно. Посланник смерти верно служит ей все то время, что она благосклонно выделила на службу. После меня будет другой человек, а после него следующий. Дни сменяются ночами, сменяются поколения, а Кощей живет вечно.
— Я боюсь.
— Я знаю.
— Яр, что мне делать?— с глаз моих текут горячие слезы, а в груди щемит. Мужские руки аккуратно проводят пальцами по моим щекам, а уста его молчат.
Тишину прерывает вой волчий. Яр, словно резко прошло наваждение, опускает руку.
—Что ж, Марья. Пути назад нет и вы прекрасно это понимаете. Придется просто принять ваше нынешнее положение.— закончил он, сделав шаг от меня.
—Вы правы. И все же, боюсь я за Бурушку. Позвольте перевязать, коня моего верного. Уж страшиться сердце девичье, вдруг беда какая.
Яр, видимо, побоявшись нового потока слез, разрешает перевязать коня там, где мне угодно. Я беру Бурушку под уздцы и под недовольное ржание животного, веду его в сторону стыка полей и леса. Мужчина не отстает, идет следом.
—Марья, я понимаю ваше беспокойство, но зачем коня на видное место вести? Да еще и так далеко от привала нашего.— Яр недовольно ворчит, когда нога его запинается за крючковатый корень.
—Вот именно, что на видное место. Мне так на душе спокойнее, — произнесла я, привязывая Бурушку к молодой березке. Приглаживая коня, провожу ладонью по поводьям и седлу. Оно кажется еще теплым от моего тела. Мы все еще на землях княжеских, а мне всегда казалось, что немного деревень у нас. А оно вон как оказывается.
—Пора, Марья. Рано завтра вставать, путь держать долгий. Задержались мы в деревнях, да когда припасы собирали. Завтра утром уже и к Тихому омуту подъедем. Будьте рядом со мной, в лесу ничего не трогайте и не ешьте,— он поучает меня, как ребенка малого, когда мы возвращаемся на поляну.
Яр продолжает говорить, а я покорно киваю и прошу налить мне кружку его вкусного отвара.
Спать мы ложимся как и положено, близехонько друг к другу, но на расстоянии вытянутой руки. Не позволяет Яр дружинникам своим подходить ко мне, да речи толковать. Поэтому и здесь, желает чтобы я была видна медовому взору.
—Спите спокойно, Марья. Утро вечером мудренее. А завтра, перед отъездом, сходим мы с вами на поляну, земляники наберем. Потом омут начнется, не смогу вас такими мелочами радовать,— проговаривает Яр и поворачивается ко мне спиной. Медленно поднимаются широкие плечи, покрыты они накидкой расшитой серебряными костями.
А я смотрю в просторное небо и стараюсь не считать звезды. Не спать.
Когда уж месяц начал светлеть, а звезды тускнеть, встала я с постели своей. Яр тут же подскочил, схватившись за меч, что лежит в ножнах. Держит он его у себя запазухой, ночью всегда к себе прижимает.
—Что случилось, Марья? Беда какая? Плохо чувствуете себя?— Заприметив мой испуганный взгляд, он убирает оружие. Не выглядит Яр сонным, словно и не была сна ни в одном глазу.
— Все хорошо. Просто, не рассчитала сколько отвара выпила. Прошу меня простить, мне нужно отлучиться.
Если бы не рассвет, я бы могла поклясться, что залился краской служивый Кощея.
—Не ходите слишком далеко в лес,— дав напутствие, Яр вновь лег спать. Или просто делать вид, что спит.
Как же живет он на службе у смерти, раз в постель с оружием ложится, да не спит ночами. Я последний раз бросила взгляд на мужчину и направилась в сторону леса. Ноги заплетаются, руки дрожат и мерзнут от мыслей, что крадутся в мою голову. Все твердит ум девичий: «За тобой он следом идет», «поймают- в Тихом Омуте бросят». Но стоит мне обернуться, как сердце чуть успокаиваться, слегка сбавив ритм. Никто за мной не идет. Но отвернусь, и снова мысли ползут: «Выпорят», «Кощею, на блюдечке с голубой каемочкой, принесут».
Прошло немного времени, когда запрокинув голову, я нежилась в лучах рассветного солнца. Бурушка недовольно переменал с ноги на ногу, когда одним неаккуратным движением его хозяйка резко поправила стремя. Конь мой своенравен, поэтому издает громкое ржание. Мне не нужно долго думать. Хоть и отвела вчера его поодаль от костра нашего, Яр не спал. Он точно слышал и все понял.
Я вскакиваю в седло и развернув коня к полю, ударив его по бокам, ускоренным голопом направляю в сторону Южного царства. Затеряться, исчезнуть. Бежать, бежать, бежать