Ребенок внутри него
Ты проваливалась в темноту, и с каждым мгновением становилось всё тише. Тепло покидало тебя, словно кто-то украл его из самой груди, выдрал с корнями. Тело не двигалось, но душа, как будто, шла вперёд, медленно, шаг за шагом.
Когда ты открыла глаза — была уже не в своей комнате.
Перед тобой раскинулся мёртвый, беспощадный пейзаж.
Земля под ногами была серой и потрескавшейся, как старая кожа. Воздух холоден, пахнул пеплом и чем-то... горьким. Камни — обугленные, искавшиеся. Деревья, если их можно было так назвать, стояли искривлёнными силуэтами, как застывшие в крике призраки.
Небо нависло свинцовым покровом — ни звёзд, ни луны, ни надежды.
Ты слышала, как мальчик тихо шептал себе под нос, глядя на полевые цветы, которые словно пробивались сквозь мёртвую землю.
— Они такие красивые... почему я не могу просто...
Матерь Жизни вдруг обернулась, голос её был холоден и резок:
— Смотри, кто у нас тут! Ты, Всадник Голода, сидишь и любуешься цветами? Что за безрассудство!
Она подошла к нему, глаза сияли строгой тьмой:
— Ты не для того создан. Твоя судьба — не нежность и красота, а разрушение и власть. Всадник Апокалипсиса не может позволить себе слабость. Цветы — лишь иллюзия, попытка сбежать от предназначения. Они не для тебя, помни свое предназначение, сын мой .
Мальчик опустил взгляд, чувствуя тяжесть слов, но Матерь Жизни не ослабляла хватки:
— Запомни: ты — инструмент судьбы. Не позволяй себе забыть, кто ты есть, иначе ты меня разочаруешь!
— Но мама, я...
Мальчик отпрянул, опустил взгляд и тихо пробормотал:
— Ты никогда меня не понимаешь...
Его голос дрожал, а в глазах заблестели слёзы — от злости и оттого, что никто не давал ему ни капли пощады и наслаждения жизнью.
Матерь Жизни фыркнула, но её тон на мгновение стал мягче, но не надолго.
— Я не для этого здесь, чтобы тебя жалеть. Ты — хоть и ребёнок, но это не значит, что можешь позволить себе слабости.
Она шагнула ближе, но не стала причинять боль — вместо этого холодно сказала:
— И помни, всё, что отвлекает тебя от пути, разрушит тебя самого.
Мальчик стиснул кулаки, его обида не исчезла, но он знал — спорить бесполезно. Всё равно мать была его судьбой и наказанием одновременно.
Ты стояла, словно призрак, среди серого, хрупкого мира, в котором не было ни жизни, ни тепла. Всё вокруг дышало одиночеством. Ветер чуть колыхал обломки — тишина будто звенела. Ты смотрела на этого маленького мальчика с длинными, спутанными чёрными волосами и тонкими руками, сжавшими колени, как последний барьер от мира.
Он был один. По-настоящему один.
И в его взгляде — в этих слишком знакомых, ярко-зелёных глазах — не было даже намёка на надежду. Только боль. Только немой крик.
Твоё сердце сжалось так резко, что ты едва не согнулась от этой внутренней боли. В груди защемило — так сильно, что дышать стало трудно.
Это был он.
Голод. Ещё совсем ребёнок. Оставленный, забытый, отвергнутый.
Ты не могла пошевелиться. Не могла окликнуть. Ты — будто тень. Он не видел тебя. Ни он, ни… она.
В глазах снова потемнело, поплыло...
И вдруг — звук.
Почти неслышимый, но такой отчётливый — детский плач.
Тонкий, хриплый, будто ребёнок плакал уже слишком долго, и теперь ему просто не хватало сил.
Ты пошла на этот звук. Ноги словно сами знали путь.
Он сидел на камне. Обломок старой колонны, некогда принадлежавшей, возможно, храму или дворцу, теперь был одинокой опорой для одинокого мальчика.
Он был маленьким. Лет шести, не больше.
Бледный, хрупкий, болезненно тонкий, с длинными тёмными волосами, спутанными и грязными. Они спадали на его лицо, пряча глаза, но ты всё равно узнала их.
Эти глаза.
Глубокие, зелёные, как таинственный лес под дождём.
Глаза Голода.
Но сейчас они не сверкали уверенностью, не прятали за собой иронии, силы или злости. Они были полны страха. Глухого, мучительного одиночества.
Он дрожал, весь. Руки — сжавшие колени — были покрыты багровыми пятнами, синяками. Кто-то обидел его. Сильно. Жестоко. Снова.
И он молчал. Плакал почти беззвучно. Не потому что хотел скрыть боль — потому что привык.
Привык страдать в одиночестве.
Ты подошла ближе. Захотелось броситься к нему, укутать в плед, прижать к себе, обнять так крепко, чтобы он знал — его кто-то любит. Что он кому-то нужен.
Но ты поняла — ты во сне. Это не реальность. Это не просто память. Это отголосок его души. И его реальное прошлое. Отпечаток, оставшийся на самой ткани мира, где время бессильно.
Он не видел тебя. Он смотрел сквозь тебя, в ничто, в пустоту.
— Никому... никому не нужен... — прошептал он. Голос — сдавленный, хриплый, от горьких слёз. — Даже матери...
У тебя защемило внутри так, будто в сердце воткнули ледяной клинок.
Ты почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Он не просто говорил — он верил в это. Жил с этим. Вырос с этим.
И ты поняла: он стал тем, кем он стал — потому что однажды был совсем один.
Ты хотела подойти ближе. Хотела сказать: "Ты не один. Я рядом." Но тело не двигалось. Ты была тенью.
И тогда — вдруг — его взгляд резко поднялся.
Он смотрел прямо на тебя.
Прямо в тебя.
И в глазах — удивление. Мгновение. И... узнавание.
— Ты... Кто? — прошептал он. Голос задрожал. — Ты ангел?
В этот момент ты перестала дышать. Время остановилось. Ты не знала, что ответить — но душа знала.
Ты просто кивнула. Почувствовала, как внутри что-то скрепилось, как будто осколки сошлись. Он стал таким, каким есть сейчас, когда вырос, чтобы просто выжить.
Он смотрел на тебя долго, очень долго. А потом — улыбнулся. Неуверенно, робко, словно боялся, что ты исчезнешь.
Отголоски, воспоминания его прошлого, часть его души. Вот где ты была. Сон, которой снится и тебе, и ему.
Но малыш улыбнулся. Чисто, по-детски, искренне.
Ты смотрела на него, и боль пронзала тебя насквозь — не телесная, нет… душевная, липкая, давящая, как будто ты чувствовала всю его детскую тоску, обрушившуюся теперь и на тебя.
Он был хрупким, запуганным, никем не понятым. Его плечи дрожали, пальцы сжимали ткань на коленях. Он ждал удара. Ждал, что ты уйдёшь. Как все.
Но ты не могла.
Ты опустилась рядом, не торопясь. Он едва заметно вздрогнул, услышав твой голос. Ты так хотела его утешить и поддержать, забрать всю его боль себе, как он сейчас это умеет делать, потому что знала, что однажды ты его осчастливишь. Но именно сейчас для невинного дитя это было сказкой, несбывшиеся мечтой. Ты улыбнулась, прижала ребенка к себе.
— Я та, которая будет любить тебя, малыш. И всегда буду рядом.
Он испуганно поднял голову. Эти глаза — те же самые, что ты знала. Зелёные. Глубокие. Сейчас — детские. И полные боли.
Ты мягко, почти шёпотом, продолжила:
— Я не знаю, как попала сюда. Но я знаю, что не могу смотреть на тебя и молчать. Я не могу уйти. Не хочу. Потому что ты стал мне важен. Потому что ты — достоин любви.
Он нахмурился, будто не понял. Или не поверил.
Ты протянула руку, не касаясь, просто предложила — мягко, как протягивают ладонь дикому зверьку.
— Я та, кто будет рядом. Даже когда ты будешь злиться. Даже если ты скажешь, что я тебе не нужна.
Я всё равно не уйду.
Потому что ты — не чудовище, которого сейчас тебя все называют. И я… я люблю этого тебя.
Мальчик долго молчал. Его губы дрожали. Он дышал неглубоко, напряжённо. И вдруг — так неуверенно, так осторожно — положил свою тонкую ладошку в твою.
Ты вздрогнула. Он доверил. Он впустил.
— Твоя рука… такая тёплая… — прошептал он, глядя на тебя снизу вверх. — Я вот, всегда такой холодный....
Ты с трудом сдержала слёзы. Слишком много боли было в этих словах. А они такие знакомые, ведь Голод когда-то говорил тебе об этом.
Ты сжала его ладошку чуть крепче.
— А ты заслуживаешь тепла, — ответила ты. — И я буду рядом. Столько, сколько нужно. И буду согревать на каждом шаге твоего пути.
Он кивнул, почти незаметно. А потом сделал то, чего ты не ожидала.
Он прислонился к тебе. Осторожно, но всем телом. Как будто искал защиты. Как будто впервые почувствовал её.
И ты, не задумываясь, обняла его. Прижала к себе, крепко, надёжно.
Он больше не дрожал. Просто сидел, тишком пряча лицо у тебя на плече.
— Ты правда... останешься?.. — спросил он еле слышно.
Ты закрыла глаза и прошептала:
— Всегда, мой бедный малыш...
Про себя подумала, "Какой же он был милашкой в детстве, такой нежный и хороший малыш, что хочется просто обнимать его и гладить."
— Какая ты добрая, ангел... Я не знал, что такие есть....я не знаю кто ты, но чувствую, что мы ещё встретимся, я уже тебя люблю, — сказал ребенок, улыбающийся тебе.
Ты поцеловала его в макушку, все ещё обнимая, поглаживая его по голове.
— Обязательно встретимся, малыш Голод. Я обещаю....
Ты чувствовала, как его дыхание становится ровнее. Он расслабился, уткнувшись в тебя, словно ты была его единственным убежищем от всей боли мира. Таким он и был — маленьким мальчиком, который просто хотел, чтобы его обняли. Чтобы не прогнали. Чтобы были рядом. Чтобы полюбили.
Ты продолжала гладить его по мягким тёмным волосам, шепча тихо:
— Все у тебя будет хорошо... У нас...
Он кивнул — прямо у тебя на плече. Потом поднял лицо и посмотрел тебе в глаза. В его взгляде уже не было того одиночества. Только детская благодарность и светлая грусть.
— Я тебе верю, красивая и добрая фееечка... — сказал он, глазки закрывались, начал засыпать прямо в твоих руках.
Вот чего ему не хватало все детство, то, что не подарила ему родная мать. Как его детская невинная душа страдала, и как ему было тяжело. Он через многое прошел, и возможно, Голод вряд-ли в будущем такое рассказал бы тебе, потому что это личная частичка его души.
Если бы только могла вернуться в его прошлое и утешить его так же само... Ведь это, возможно, было много столетий назад, а ты тогда ещё даже не родилась. Но у тебя есть возможность сделать это прямо сейчас.
— Спи спокойно, Голод. Я рядом.
И пока мальчик медленно закрывал глаза у тебя на плече, ты почувствовала, как всё вокруг начинает исчезать, растворяться в мягком свете. Тепло уходило из тела, но не из сердца.
— Я тебя не забуду, и жду момента, чтобы тебя снова увидеть, ангел...
После этих слов, ты начала просыпаться… Сон был словно наяву, так больно расставаться с этим дитём.... но всё ещё чувствовала в ладони крошечную, хрупкую детскую руку. А в душе — обещание. А ведь таким случилось. Вы встретились.
Ты все ещё возвращаясь из мира, который не хотел отпускать. Сердце билось как-то иначе. Глубже. Мягче. Теплее. А в груди — странное, щемящее чувство, будто ты держала в ладонях что-то хрупкое и бесконечно дорогое… и всё ещё боялась отпустить.
Голод.
Малыш Голод.
Тот, которого ты увидела во сне — совсем не тот, кого привыкла знать наяву. Не Всадник, не холодный воплощённый голод мира… а мальчик. Маленький, брошенный, тонкий, дрожащий. Он даже не плакал — просто тихо терпел. И это было страшнее любого крика.
Но ты так думала, пока не увидела его слезы, как он обнял свои коленки.... Сердце разрывается... Ты знала, что ты навсегда запомнишь этот сон, но и не совсем сон... Так все и происходило.
Ты поняла, что увидела не просто сон. Ты была внутри чего-то настоящего. Глубокого. Личного. Его.
Частичка души Голода, уязвимая, запутавшаяся в боли и одиночестве, дотронулась до каждой клеточки твоего сердца. Ты почувствовала, что теперь знаешь его иначе. Лучше. Ближе. Как будто весь тот холод, вся резкость и сила — всего лишь щит, выросший на месте, где когда-то было слишком много боли.
И именно поэтому ты не могла не любить его. Не за силу — а за хрупкость. За то, каким он был, и каким стал. Ты вспомнила, как он прижался к тебе — осторожно, будто боялся, что ты исчезнешь. Как его пальцы цеплялись за твою ладонь, как он шептал, что не знал, что бывают добрые ангелы…
Малыш Голод. Твоя душа будто обняла его навсегда.
Ты улыбнулась сквозь лёгкие слёзы. Потому что поняла — теперь вы связаны. Навсегда.
Ты увидела его таким, каким не видел никто. Таким, каким он, возможно, уже сам забыл себя.
И ты его полюбила ещё сильнее.
Эта нежность... стала самым настоящим, самым светлым, что только было в твоей жизни.
Не по воле судьбы.
Не из долга.
А от сердца.
Ты проснулась резко, будто сердце сжалось от разлуки. Дыхание сбилось, а щека ощущала ещё тепло — словно ты всё ещё прижималась к щеке малыша, который нашёл в тебе утешение.
Ты медленно приподнялась, откинула плед — и первое, что бросилось в глаза: пустая постель. Подушка немного в сторону, покрывало аккуратно, но с лёгким отпечатком его тела — как будто он только что встал. Но его не было. И с понимаем того, что ты любишь его ещё больше.
Тревога кольнула грудь.
— Голод?.. — прошептала ты. — Где же ты?
Комната была погружена в тишину.
Тёплая чашка с остатками фирменного чая стояла на столике.
Шарф, которым он тебя укрывал, всё ещё лежал на спинке кресла.
Небо было затянуто тяжёлыми серыми облаками, будто само оно устало и решило спрятаться от мира. Дождь моросил тихо, но упорно, проникая во всё вокруг — не ливнем, а упрямым, спокойным шелестом. Капли мягко стучали по подоконникам, стекали по стеклу извилистыми дорожками, словно кто-то писал невидимые слова. Воздух был прохладным, свежим, наполненным запахом мокрой земли и листвы.
Дождь, казалось, стал частым гостем в эти дни — будто небо что-то чувствовало, будто оно тоже переживало. Он приходил не бурей, не гневом — а мягко, печально, словно молчаливое напоминание о чём-то важном.
Иногда казалось, что он плачет за тех, кто не может — за тех, кто держит всё в себе. Дождь шел почти ежедневно, как фон твоих чувств, отражая то, что творилось в сердце. Он стал привычным, но не надоедливым. Скорее, уютным и родным. Как будто в этих каплях было что-то живое. Что-то, что понимало.
Всё вокруг будто замедлилось, приглушилось, укрылось тишиной — без грома, без молний, только дождь и серое небо над головой. Это было идеальное утро для тишины, мыслей… и нежности.
"Ушел куда-то?" — первая мысль в твоей голове.
И ты встала с кровати, пытаясь разыскать Голода.
Но в этот раз дождь не приносил покоя.
Он шёл всё так же — ровный, серый, почти невесомый, — но сердце твоё вдруг сжалось. Что-то было не так. Ты чувствовала это каждой клеточкой. Ветер шептал странно. Комната, в которой должен был спать Голод, была пуста.
А за окном — всё тот же дождь, но теперь он казался холоднее. Настораживающе тишина окутывала дом, и в этой тишине твоя тревога становилась только громче.
Куда он ушёл? Почему один?
Ты подошла к окну, глядя в серую дымку, как будто надеялась разглядеть его силуэт там, за дождём.
И в груди кольнуло:
— Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке… Мой милый Голод...