Hetaera

~~~~~

Дверь кабинета бесшумно отворилась, пропуская внутрь человека в безупречном чёрном костюме. Он сделал несколько неслышных шагов по густому ковру и замер, почтительно склонив голову в ожидании.

— Господин, вы меня звали? — он спросил тихим ровным голосом, идеально вписывающимся в торжественную тишину комнаты.

— Да, — отозвался хозяин кабинета, откладывая в сторону ручку. Его взгляд, тяжелый и проницательный, медленно поднялся на вошедшего. Морщины, украсившие лицо, казались картой прожитой жизни, а седые волосы отливали холодным серебром. — Мне нужно, чтобы ты вручил одно приглашение. — Его пальцы, знавшие вес власти и богатства, протянули изысканный конверт из плотной бархатистой бумаги с тиснением. — Мистеру Хван Хёнджину. Лично в руки.

— Непременно, господин. — Приняв конверт, помощник сделал безупречный поклон и бережно спрятал его во внутренний карман пиджака.

— И обязательно подчеркни, — голос босса прозвучал твёрже, заставив мужчину инстинктивно выпрямиться, — что он обязан явиться на благотворительный бал вместе с супругом. Этот человек… — продолжил он с лёгким, сдержанным раздражением, — слишком рьяно бережёт своё золото, словно дракон, и крайне редко выводит его в свет, на мероприятия, где собираются такие, как мы.

— Как скажете, господин. Но… если мистер Хван всё же откажется? — осмелился спросить помощник, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Тогда дай ему понять, что это не просьба, а требование, — ответил старик низким и опасным тоном. В воздухе повисла напряжённая тишина. — Скажи, что все обязаны прийти на этот бал с парой. Это важно. Придумай что угодно. Сделай всё возможное, чтобы Хван Чонин переступил порог этого зала.

— Я вас не подведу.

Ещё один почтительный поклон — и помощник бесшумно ретировался, закрыв за собой дверь.

Оставшись в полной тишине, старый господин позволил себе расслабиться. Его плечи чуть ссутулились, а взгляд смягчился. Он потянулся к шкафчику в столе, движение его руки было неторопливым, почти ритуальным. Оттуда пожилой альфа извлёк небольшую резную шкатулку из тёмного дерева. Открыв её, он с нежностью, которой никто и никогда не видел в его глазах, достал старую фотографию.

На ней смеялся маленький мальчик с очаровательными лисьими глазками-щёлочками и беззаботной улыбкой. Пальцы господина, грубые и покрытые прожилками, с невероятной мягкостью коснулись бумажного личика, смахнув невидимую пыль. Тёплая, печальная улыбка тронула его строгие губы.

— Скоро, совсем скоро, — прошептал он в тишину кабинета.

~~~~~

Стоя перед зеркалом, Чонин последний раз проводит ладонью по безупречной линии своего чёрного пиджака. Шёлк подкладки мягко шуршит, а в воздухе витает едва уловимый аромат дорогого парфюма. Каждая прядь в его безупречной причёске лежала идеально, а лёгкий макияж лишь подчёркивал черты лица, делая их ещё более выразительными при вечернем свете. В отражении виднелся омега, в чьём образе не было и тени пафоса — лишь утончённая элегантность и безмолвная уверенность.

К этому вечеру он готовился всю неделю — не столько физически, сколько морально. Каждое такое мероприятие было для Чонина испытанием, к которому он тщательно подбирал не только костюм, но и защитную маску невозмутимости.

Сама мысль о предстоящем бале вызывала в омеге глухую тоску и лёгкую тошноту. Он уже заранее видел перед собой эти бесконечные ряды самодовольных, холёных лиц — «глав семейств», как они сами себя называли, на деле же являющиеся обычными главарями мафиозных кланов. Рядом с ними — их вечные спутники, идеальные куклы в дорогих нарядах, с пустыми взглядами и натянутыми улыбками. И, конечно, свита подлиз и прихлебателей, чей смех звучал фальшиво, а лесть липла к рукам, словно сладкий сироп.

При одной этой картине Чонин невольно морщит свой круглый носик, ощущая приступ отвращения. Единственные, к кому он чувствовал неподдельную жалость и чьё молчаливое страдание понимал без слов, — это немногие присутствующие здесь омеги, супруги. Чонин видел в их потухших глазах то же самое желание — оказаться где угодно, только не в этом зале, не среди этой псевдоэлиты, разыгрывающей утомительный спектакль из притворной любезности и скрытых угроз. Он сочувствовал им, этим пленникам золотых клеток, обречённым следовать за своими могущественными половинами в этот сияющий ад.

Чонину же в этом отношении несказанно повезло. Его супруг, Хёнджин, хоть и был вынужден примкнуть к рядам этих людей, сумел сохранить ту самую, драгоценную часть своей души — ту самую искренность, тепло и нежность, которые когда-то покорили сердце Чонина. Рядом с ним на этом балу он точно будет чувствовать себя не марионеткой, а любимым и ценным омегой под защитой сильного альфы.

Протянув руку к красивой шкатулке и тяжело вздохнув, Чонин достал оттуда золотые серёжки в виде маленьких розочек.

Это всё в их жизни произошло внезапно и слишком стремительно, словно ураган пронёсся по дому, сметая всё на своём пути. На следующее утро после свадьбы, того самого дня, что должен был стать началом их безоблачного счастья, раздался зловещий телефонный звонок. И после него Чонин будто потерял своего мужа. Тот всё больше уходил в себя, его взгляд стал отрешённым и тяжёлым, а на плечи легла невидимая, но неподъёмная ноша.

Он чувствовал, как любимый день ото дня отдаляется, уходя в себя в попытке оградить его от какой-то страшной правды. Чонин пытался растопить лёд ласковыми словами, пытался деликатно расспрашивать, ловил каждую перемену в его настроении, пытаясь разгадать загадку внезапной угрюмости. Но Хёнджин лишь отмахивался, его ответы были отточенными и уклончивыми. Он мягко, но настойчиво просил Чонина думать о себе и их будущем ребёнке, чьё присутствие уже начинало тёплой тяжестью зреть в его животе.

Но Чонин никогда не славился покорностью. Его любовь была не из тех, что тихо ждёт в стороне. И однажды, поддавшись порыву жгучей, всепоглощающей тревоги, он стал невольным свидетелем не громкого, но жёсткого разговора за закрытой дверью. Обрывки фраз — «долг», «обязан», «клану» — вонзились в его сердце, как лезвия. В памяти всплыл давний разговор Хёнджина с братом, который Чонин подслушал ещё в те времена, когда был просто гетерой. И в голове с ужасающей ясностью сложился пазл.

Больше омега не мог терпеть эту пытку неизвестностью. Не в силах дольше наблюдать, как тот, кого он любит, медленно гаснет под грузом какой-то страшной тайны, Чонин распахнул дверь. Его лицо было мокрым от слёз, а в груди бушевала буря из страха, боли и любви.

— Хватит лгать! — вырвалось у него тогда. — Расскажи мне уже всё. Прямо сейчас.

И под этим напором отчаяния и любви крепость молчания Хёнджина рухнула. Он признался во всём, его речь была прерывистой, а глаза полными стыда. Он рассказал о старом, чудовищном долге, который теперь был обязан отрабатывать, став пешкой в руках мафии.

— Ты прекрасен.

Вдруг за спиной прозвучал нежный, низкий голос, и Чонин вздрогнул, будто вынырнув из глубины воспоминаний. Он обернулся на знакомый зов.

В дверном проёме, непринуждённо опёршись о косяк, стоял Хёнджин. Его стройная фигура была облачена в идеально сидящий чёрный смокинг, оттенённый белоснежной рубашкой и изящной бабочкой. Короткие тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и решительный взгляд. Сердце Чонина ёкнуло — он вновь, как и в самый первый раз, поймал себя на мысли, что эта дерзкая причёска делает его альфу невероятно притягательным. В памяти почему-то всплыл тот вечер, когда Хёнджин решительно срезал свои длинные пряди… Как же Чонин тогда плакал, сердился и не понимал. Но сейчас, спустя полгода, он мог признать лишь одно: это было лучшее решение. Оно раскрыло в Хёнджине новую грань — более зрелую, властную и бесконечно соблазнительную.

— Спасибо, — смущённо прошептал омега, закусывая нижнюю губу и снова бросая взгляд в зеркало, будто ища в нём поддержку. — Я почти готов.

Вместо ответа Хёнджин бесшумно приблизился. Его сильные руки обвили гибкую талию Чонина, притягивая того к себе. Губы альфы прижались к нежной коже на шее, у самого краешка ворота рубашки, и, глубоко вдыхая, он наполнил легкие сладковатым ароматом свежей выпечки — родным, уютным запахом своего омеги. Из его груди вырвалось низкое, глубокое урчание, полное чистого наслаждения и обладания.

— Будь моя воля, я бы отменил этот благотворительный вечер, — слова Хёнджина были сладкими и густыми, как мёд. Он прижал Чонина ещё сильнее, позволяя тому почувствовать всю силу своего возбуждения через слои ткани. Омега прикрыл глаза, тихо выдохнув, и его тело отозвалось на прикосновение знакомым томлением. — Я бы запер тебя в нашей спальне и…

— Хён, подожди… — едва выдохнул Чонин, голова у него кружилась от густого кофейного аромата, что мощными волнами исходил от супруга. — Нам… нам действительно нужно ехать.

Но вместо того чтобы отстраниться, он сам повернулся в объятиях альфа и встретил его губы в жарком, лишающем разума поцелуе. Это был не просто легкий жест. Это была пожирающая друг друга страсть, копившаяся весь день. Чонин вцепился пальцами в смокинг Хёнджина, чувствуя, как под ладонями вздымается и опускается его грудь.

Хван ответил яростно, с голодом, который всегда возникал при одном лишь прикосновении к Чонину. Его руки скользнули ниже, он без усилий приподнял омегу и усадил на невысокий столик у зеркала, встав между его раздвинутых ног. Поцелуй стал глубже, властнее, почти болезненным в своей интенсивности. Одна из рук Хёнджина запуталась в мягких прядях Чонина, а другая сжала бедро, прижимая к себе так близко, что между ними не оставалось и намёка на пространство. Дыхание сперлось, в ушах звенело, и мир сузился до точки — до жара губ, до вкуса друг друга, до стука двух сердец, готовых вырваться из груди.

Но вдруг, с почти болезненным усилием воли, Хёнджин оторвался. Его губы были влажными, а взгляд — тёмным-тёмным, полным неукротимого желания. Он тяжело дышал, прижав лоб ко лбу Чонина.

— Нет, — прохрипел альфа. — Не сейчас. Иначе мы никуда не уедем.

Одной рукой он нежно провёл по раскрасневшейся щеке омеги, смахивая с ресниц предательскую слезинку возбуждения. Чонин хотел противостоять, он хотел продолжения, но Хёнджин не позволил.

— Но запомни это ощущение, — шёпотом пообещал Хван, заставляя Йенни тихонько простонать и прижаться щекой к его нежной ладошке. — Каждое касание, каждый вздох… Всё это я верну тебе сегодня ночью, после бала. Я буду целовать тебя до тех пор, пока ты не забудешь собственное имя. Это я обещаю.

Чонин ещё раз невольно простонал от этих слов, но супруг уже сделал шаг назад, поправил бабочку и протянул руку, чтобы помочь ему спуститься со стола. Глаза Хёнджина всё ещё пылали, но в них уже появилась привычная властная собранность.

— Давай только заглянем к Ёнджину, — легко спрыгнув со стола и поправив складки на одежде, Чонин произнёс это с светлой улыбкой, тронувшей уголки его губ. Одно лишь имя их маленького сына заставляло сердце наполняться теплом. — Хочу поцеловать его и пожелать сладких снов.

— Конечно, — тихо ответил Хёнджин, и его рука, сильная и надежная, мягко легла на талию супруга, нежно направляя того к выходу из гардеробной. — Надеюсь, наше маленькое солнышко будет паинькой, а то Чан и Минхо с непривычки сойдут с ума от его энергичности.

— Пусть тренируются, — с беззаботным смешком произнёс Чонин, ускоряя шаг в просторном коридоре, ведущем к спальне сына. — Им это будет полезно, особенно вечно серьёзному Чану.

Подойдя к заветной белой двери с резной табличкой в виде спящего мишки, они замерли на мгновение, словно боясь нарушить царящую за ней тишину. Хёнджин бесшумно нажал на ручку, и дверь отворилась, выпустив наружу волну тепла.

Комната встретила их уютной тишиной. Воздух был напоён сладковатым, успокаивающим ароматом тёплого молока, ванили и едва уловимой нотки лаванды — их сынок всегда засыпал лучше именно под этот запах. Мягкий свет ночника, выполненного в форме полумесяца, отбрасывал на стены тёплые золотистые блики.

Всё здесь было создано с любовью и трепетом: стены нежного песочного цвета, расписанные вручную летающими единорогами и спящими лисятами; высокий потолок на котором при выключенном свете проступало звёздное небо; белоснежная мебель с закруглёнными, безопасными уголками. В углу стоял небольшой шатёр из полупрозрачной ткани, заваленный мягкими подушками и плюшевыми охранниками, а на полках аккуратно выстроились ряды любимых книжек с потрёпанными от частого чтения обложками.

И в центре этого маленького идеального мира, под лёгким одеялом, расшитым серебряными звёздочками, безмятежно посапывал их сын. Ёнджин заснул, зарывшись носиком в плюшевого лисёнка, его пухлые щёки порозовели ото сна, а длинные ресницы отбрасывали трогательные тени. Рыжеватые волосы растрепались по подушке, словно ореол.

Сердце Чонина сжалось от переполнявшей его любви. Он на цыпочках подошёл к кроватке и, затаив дыхание, наклонился, чтобы оставить на щеке сына самый лёгкий, воздушный поцелуй.

— Он совсем ангелочек, когда спит, — прошептал Чонин. Его взгляд, полный безграничной нежности, не отрывался от маленького личика, озарённого мягким светом ночника. — Наше самое большое солнышко.

Хёнджин молча приобнял его за плечи, чувствуя под ладонью лёгкую дрожь. Наклонившись над кроваткой, он ласково провёл пальцами по шелковистым, пушистым волосам сына, а затем оставил на его щёчке воздушный, тёплый поцелуй, бережный, как прикосновение крыла бабочки.

— С каждым днём он всё больше становится похож на тебя, — тихо произнёс Хёнджин, переводя взгляд с сына на Чонина. Его глаза смягчились, отражая золотистый свет. — Я чувствую, что Ёнджин откроется как омега. В нём твоя мягкость.

— Знаешь, — Чонин аккуратно потянул одеяльце, укрывая малыша до самого подбородка, и поправил потрёпанного плюшевого лисёнка в его руках, — мне всё равно, кем он будет. Альфой, омегой, бетой… Моя любовь к нему от этого не станет меньше.

— Ты прав, — ответил Хёнджин, подвигая поближе к кроватке смешные тапочки в виде лисичек. Он вновь наклонился, чтобы оставить ещё один мягкий поцелуй на бархатистом лобике сына, а затем притянул Чонина к себе, обняв его крепко и надёжно. — Мы будем любить его безусловно. Всегда. Примем любой его выбор и любой путь.

Чонин улыбнулся — счастливо, беззаботно — и поднялся на цыпочки, чтобы коснуться губами губ Хёнджина в лёгком, но полном глубокой нежности поцелуе. В этот самый миг Ёнджин во сне беспокойно шевельнулся, заворчав что-то неразборчивое. Услышав сыночка, они тут же замерли, боясь нарушить хрупкий мир его сна.

— Думаю, нам пора, — прошептал Чонин, его губы всё ещё касались губ Хёнджина, а в глазах плескалось смешанное чувство любви и лёгкой тревоги. — Иначе мы точно опоздаем, если это маленькое солнышко решит проснуться.

Он взял Хёнджина за руку, и их пальцы сами собой переплелись в единый нерушимый замок. Они выскользнули из комнаты, притворив дверь с такой осторожностью, будто за ней спал не ребёнок, а самое драгоценное и хрупкое чудо на свете.

Внизу, в прихожей, Хёнджин бросил взгляд на телефон. Экран осветил его лицо холодным синим светом.

— Чанбин уже ждёт нас у машины, — он сморщил нос, выражая лёгкое недовольство, и резко убрал гаджет в карман. — Надеюсь, этот вечер пройдёт быстро. Мне не хочется задерживаться в обществе этих… людей.

— Мы справимся, Хён, — голос Чонина прозвучал мягко, но уверенно. Он большим пальцем нежно провёл по ладони супруга, и этот простой жест говорил больше тысячи слов. Его улыбка была тёплой и ободряющей, словно лучики солнца. — Ты справишься со всем. Я верю в тебя.

— Спасибо, любимый, — прошептал альфа, и его руки сами потянулись к омеге, притягивая того в объятия. Он прижался лбом к его лбу, закрыв глаза, будто черпая в этой тишине и близости силы для предстоящего вечера. — С тобой рядом я способен на всё.

— Я люблю тебя, Хённи, — шёпотом произнёс Чонин.

— И я тебя, моя жизнь, — ответил с улыбкой Хёнджин.

Они ещё мгновение стояли так, в тишине прихожей, прежде чем Хёнджин с неохотой отпустил супруга. Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, выпуская их в объятия прохладной ночи. Воздух, напоённый ароматом цветов из сада и свежестью, ласково коснулся лиц, словно желая успокоить перед предстоящим испытанием.

На подъездной дорожке их уже ждал тёмный автомобиль, а рядом — фигура Чанбина. Он кивнул супругам, молча открыв дверцу. Перед тем как скрыться в салоне, они оба на мгновение обернулись к освещённому окну на втором этаже. Там, за занавеской, мягко светился огонёк ночника — их тихий, нерушимый маяк.

Ещё раз нежно улыбнувшись и мысленно пообещав малышу, что скоро он вернётся, Чонин устроился в мягком кресле салона. Глубокий, уютный полумрак автомобиля пах кожей и едва уловимыми нотами дорогого парфюма. Взяв в руки плед из густого кашемира, омега тут же укутал им свои ноги.

Скользнув рядом, Хёнджин молча взял руку Чонина в свою, и их пальцы снова сплелись в знакомом уверенном жесте.

— Поехали, Чанбин, — тихонько произнёс он.

Машина тронулась почти неслышно, и свет фонарей за окном поплыл мимо, унося их в сверкающий водоворот ночи — навстречу долгу, условностям и чужим, вежливым улыбкам.

~~~~~

Стрелки часов уже почти доходили до полуночи, когда совершенно измотанный Чонин наконец выбрался из душного зала, пропитанного густыми ароматами альф и омег. Он прошёл вдоль длинного коридора и вышел на открытую террасу, где его встретил свежий ночной ветер. Он ласково растрепал волосы омеги, и тот впервые за этот вечер смог вздохнуть полной грудью.

Хёнджин остался внутри — его задержал разговор с невысоким мужчиной. Чонин даже боялся думать, кем был тот альфа. Его надменный, жёсткий взгляд красноречиво говорил о том, что, возможно, это и есть тот самый глава клана, у которого Хван был в долгу.

Тихо выдохнув, Чонин сделал глоток шампанского, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он смотрел в ночную даль, утонувшую в тенях и тишине. «Когда-нибудь это обязательно закончится», — прошептал омега так тихо, что слова растворились в воздухе, не долетев даже до его собственных ушей. «Хёнджин обязательно выберется из этих оков».

Но в глубине души он не верил своим же словам. Сердце сжималось от тяжёлого, холодного страха. Вся эта жизнь, чужая и опасная, оказалась для Чонина неподъёмной ношей. Он старался быть сильным для Хёнджина, поддерживал его улыбкой и твёрдым взглядом — но каждый вечер плакал в одиночестве, закрывшись в ванной, боясь, что завтра может потерять того, кто был ему дороже мира.

Встряхнув головой, Чонин попытался отогнать прочь тяжёлые мысли, но здесь, в самом сердце этого змеиного клубка, настойчивая и тёмная тревога подступала сама по себе.

— Молодой человек, — из коридора донесся чей-то незнакомый голос. — Она точно должна быть здесь. Моя пуговица. Золотого цвета.

Обернувшись на шум, Чонин увидел очередного пожилого альфу в дорогом костюме — тот с холодной настойчивостью допекал побледневшего официанта. Решив не встревать, он снова отвернулся, делая вид, что не замечает происходящего.

Его мысли опять понеслись, и теперь сердце в груди сжалось от грусти, когда перед глазами возникло личико сыночка. Пальцы сами, в привычном жесте, потянулись к маленькому бриллиантовому крестику, лежавшему в ложбинке между ключиц. Это был не просто кусочек драгоценного металла. В нём жила целая вселенная — тёплый отсвет свечей в старой церкви, счастливый шёпот Хёнджина у его плеча и крошечное личико Ёнджина, озарённое тихим светом таинства крещения. Каждый раз, прикасаясь к крестику, Чонин вновь ощущал то самое мгновение, когда их мир обрёл новую, хрупкую и бесконечную драгоценность.

— Я буду жаловаться! — грубо бросил старик, и его голос снова заставил Чонина обернуться. — Эта пуговица стоит дороже, чем твой дом и дом твоего вонючего альфы вместе взятые!

После этих слов Чонин почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Этот надменный старик уже успел порядком ему надоесть. Игнорировать происходящее больше не было сил — даже осознавая возможные последствия, он не мог просто стоять в стороне.

Чонин резко развернулся и, сделав несколько шагов, почувствовал под подошвой туфля что-то твёрдое. Опустив взгляд, он увидел ту самую злополучную пуговицу — золотую, с тонкой гравировкой, лежащую на холодном каменном полу.

Присев на корточки, Чонин поднял её. Пуговица оказалась на удивление тяжёлой и холодной в его пальцах. Он задержался всего на мгновение, а затем, поднявшись, медленно направился к спорящим.

— Господин, — произнёс омега громко, стараясь не показывать своё раздражение. — Это не ваша ли пуговица?

Официант, в глазах которого вспыхнула робкая надежда, и сам пожилой альфа устремили взгляды на Чонина. Под пристальным вниманием он сделал ещё шаг вперёд и, протянув руку, бережно положил пуговицу на свою ладонь.

— Вот, возьмите, — произнёс Йенни уже тише.

Старик сначала посмотрел на сверкавший на свету золотой кружок, а затем — пристально, изучающе — на самого Чонина. Его лицо, обрамлённое седыми, аккуратно уложенными волосами, постепенно смягчилось. Морщинки у глаз разошлись лучиками, а в тёмных, чуть уставших глазах внезапно вспыхнул тёплый, почти отеческий огонёк. И если бы не его недавняя ярость, Чонин мог бы посчитать этого альфу по-настоящему добродушным.

— Благодарю, — мужчина протянул руку с холёными, но сильными пальцами и принял пуговицу. Затем он кивнул официанту, и его голос прозвучал уже спокойно и властно: — Свободен.

Молодой омега, казалось, мысленно перекрестился. Его плечи опустились в беззвучном вздохе облегчения. Он лишь почтительно склонил голову и поспешил удалиться, растворяясь в полумраке коридора.

— Чем я могу отблагодарить тебя? — пожилой господин мягко улыбнулся, когда они остались одни. — Может, хочешь пирожное или яблочный штрудель? Здесь подают восхитительные десерты.

— Спасибо, — Чонин замялся и вежливо отвёл взгляд, — ничего не нужно.

Он попытался отойти, но старик вдруг осторожно коснулся его запястья, на что омега от страха вздрогнул.

— Прости, — сразу же отступил альфа, заметив его реакцию. — Я не хотел тебя пугать. Наверное, ты уже составил обо мне не самое лестное мнение. После той сцены с официантом…

— Признаться, да, — неожиданно для себя вырвалось у Чонина. Он и сам удивился своей искренности. Возможно, шампанское слегка вскружило ему голову, растворив обычную осторожность. — Мне показалось, что вы были излишне суровы.

— Мне жаль, — старик вздохнул, и его плечи слегка опустились. — Я не хотел, чтобы у тебя сложилось такое впечатление. На самом деле я… не всегда такой.

Он замолчал, и Чонин поймал себя на мысли, что не понимает, почему этот властный альфа вдруг оправдывается перед ним, незнакомым омегой.

— Просто эта пуговица… — голос старика стал глубже, в нём послышались ноты искреннего волнения. Он снова достал её и бережно положил на ладонь. — Она словно семейная реликвия. Вот, посмотри… — он протянул её Чонину, и тот разглядел изящный герб, отчеканенный на золоте. — Это символ нашей семьи. Потерять её было бы непростительно. Поэтому я так разозлился… Хотя, возможно, больше на себя, чем на того парня.

— Но если эта пуговица так важна, — Чонин скользнул взглядом по пиджаку мужчины и понял, что она явно от другого костюма, — зачем вы взяли её с собой на этот бал?

— Хм, очень проницательный вопрос, — господин снова посмотрел на омегу таким взглядом, что у того по спине пробежали мурашки. — Я должен был встретить здесь своего внука и передать её ему со словами… — он сделал паузу, и его глаза смягчились. — «Пора возвращаться домой. Мы ждём…»

Но договорить он не успел. За спиной Чонина возникла высокая, знакомая фигура. Тёплая рука мягко обвила его талию, а голос Хёнджина, спокойный и ровный, прозвучал почти у самого уха:

— Добрый вечер, — он слегка склонил голову в почтительном поклоне, но Чонин почувствовал, как напряжены его мышцы, а кофейный аромат стал гуще и плотнее, словно невидимым щитом окружив омегу. — Вы что-то хотели?

Пожилой господин лишь ухмыльнулся уголком губ и медленно убрал реликвию в карман.

— Это твой альфа? — обратился он к Чонину, но, не дожидаясь ответа, кивнул. — Он словно дракон, оберегающий своё сокровище. Тебе повезло. — В его голосе прозвучала лёгкая ностальгическая нотка. — Приятно было познакомиться. И спасибо ещё раз за пуговицу.

Развернувшись на каблуках, он бросил напоследок тёплую, почти отеческую улыбку: — До встречи. — И медленно зашагал прочь, его силуэт постепенно растворялся в полумраке коридора.

Чонин молча смотрел вслед загадочному незнакомцу, и в его груди неожиданно потеплело. Как странно — несмотря на первое плохое впечатление, в конце концов этот старик сумел тронуть его своей искренностью.

— Кто это был? — тихий голос Хёнджина вывел его из раздумий.

— Он потерял пуговицу, а я помог её найти.

— Этот надменный старик не приставал к тебе? — в следующем вопросе прозвучала лёгкая ревность, и Чонин почувствовал, как рука Хёнджина непроизвольно сжалась на его талии.

— Нет, — он мягко рассмеялся, поворачиваясь к мужу. — Ты же видел его. Он совсем пожилой.

— Здесь это никого не останавливает, — Хван выдохнул, и его напряжённые плечи наконец расслабились. — Ладно, я как раз искал тебя, чтобы наконец увести из этого места. — Он переплёл пальцы с пальцами Чонина и поднёс его руку к губам, коснувшись костяшек тёплым, нежным поцелуем. — Поехали домой. Я очень хочу выполнить своё обещание.

Щёки Чонина вспыхнули румянцем, когда в памяти всплыл их страстный поцелуй в гардеробной. Он больше не сопротивлялся, позволив любимому вести себя за собой. Образ пожилого господина и таинственная золотая пуговица медленно растворились в ночном воздухе. Впереди его ждало нечто гораздо более сладкое — долгая, тёплая ночь в объятиях своего альфы, где не было места тревогам, а только тихий шёпот, знакомые прикосновения и безграничное уютное чувство, которое они создавали в тандеме.

~~~~~

Комната тонула в мягких сумерках. Одежда, сброшенная наспех в пылу страсти, живописными островками лежала на полу, напоминая о том, как губы встретились в жадном, безумном поцелуе, как только супруги переступили порог своей спальни. Воздух был густ и сладок, напоённый свежей выпечкой и горьковатым ароматом кофе — опьяняющая смесь, от которой у Чонина кружилась голова.

Он лежал на кровати, полностью обнажённый. Его запястья были нежно скреплены красной шёлковой лентой, привязанной к изголовью. Собственное сердцебиение отдавалось в висках глухим, навязчивым стуком, заглушающим всё вокруг. Лёгкий шорох простыни и едва заметное покачивание матраса возвестили о приближении Хёнджина. И вот альфа уже над ним, его тень накрывает Чонина, а ладонь — невероятно нежная и тёплая — прикасается к щеке.

Чонин замирает, не в силах отвести взгляд от обнажённого тела мужа. За годы его формы стали ещё более совершенными, каждый мускул отточен и прекрасен, и от этой красоты перехватывало дух.

— Невероятный, — всего одно слово, шёпот, выдох губ у самого уха.

Кончики пальцев Хёнджина скользят вниз по груди, касание лёгкое, как пух, оставляющее за собой мурашки и дрожь. Движение замедляется на животе, замирая в сантиметре от самого сокровенного, самого уязвимого места. Чонин непроизвольно задерживает дыхание в ожидании.

— Мне нравится, когда ты выглядишь так… беззащитно, — голос Хёнджина низкий, вязкий, полный обожания и властной нежности. Его губы касаются шеи, выискивая знакомую точку, и Чонин с тихим, прерывистым стоном отдаётся новой волне накатывающего удовольствия. — Связанный… полностью в моей власти.

Ладонь Хёнджина, тёплая и уверенная, наконец коснулась его возбуждения, и Чонин вздрогнул, словно от удара током. Его бёдра непроизвольно приподнялись навстречу прикосновению, глухой стон вырвался из сжатых губ. Хёнджин лишь тихо усмехнулся, его дыхание обжигало влажную кожу Чонина.

— Терпение, милый, — он прошептал, сжимая его чуть крепче, медленно и лениво двигая рукой, доводя каждым движением до исступления. — Я хочу растянуть этот момент. Смотреть, как ты теряешь голову от моих прикосновений.

Хёнджин скользнул ниже, исследуя, нащупывая вход. Чонин зажмурился, тело напряглось в предвкушении. Кончики пальцев альфы кружили, надавливали, но не проникали внутрь, сводя с ума обещанием близости.

— Хёнджин… пожалуйста… — прохрипел Чонин с отчаянной мольбой.

— Что, любимый? Скажи мне, чего ты хочешь, — Хёнджин наклонился, чтобы поймать его губы в медленном, глубоком поцелуе, в то время как палец наконец, преодолев сопротивление, вошёл в него. Чонин вскрикнул в его уста, тело сжалось, а затем расслабилось, приняв то, что даёт ему альфа.

Хван был нежен и нетороплив, давая время привыкнуть к каждому новому ощущению, к каждому новому дюйму, который он погружал в его тело. Но эта нежность была обманчива — в каждом движении чувствовалась невероятная сила, сдерживаемая лишь железной волей. Воздух наполнился прерывистыми стонами, тяжёлым дыханием и влажным звуком их тел.

Когда Хёнджин добавил второй, а затем и третий палец, растягивая и подготавливая, Чонин закинул голову назад, обнажая горло в древнем, подчинённом жесте. Зубы альфы тут же прикусили его пульсирующую железу, и мир взорвался белым светом за веками.

— Теперь… я не могу больше ждать, — прохрипел Хван, его голос потерял всю свою прежнюю мягкость, в нём осталась лишь голая, первобытная жажда.

Он освободил свои пальцы, и Чонин почувствовал холодок пустоты, тут же мгновенно заменившийся горячим, твёрдым упором члена у самого входа. Взгляды их встретились. В тёмных зрачках Хёнджина пылал огонь — обладания, желания, безумной любви. Он медленно, не отрывая глаз, вошёл в него.

Боль от растяжения смешалась с невыносимым наслаждением, и Чонин закричал, его запястья дёрнулись в шёлковых путах. Хёнджин замер, давая ему привыкнуть, его собственное тело было покрыто испариной от напряжения.

— Всё хорошо, — он хрипло прошептал. — Я с тобой.

И начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя каждый толчок, каждый угол, чтобы коснуться самой его сути. Но скоро ритм стал быстрее, жёстче, неумолимее. Кровать скрипела в такт их яростным движениям. Красная лента натянулась, шёлк впивался в кожу, и это лёгкое чувство боли лишь обостряло каждое ощущение.

Хёнджин наклонился, вынуждая Чонина обвить свою талию ногами. Его грудь прижалась к грудной клетке омеги, а губы прильнули к уху, шепча похабные, сладкие слова, от которых кровь стыла в жилах и бежала быстрее. Хван знал каждое его чувствительное место, каждую точку, которая сводила с ума.

Чонин был на грани, его тело дрожало, всё сжималось внутри, готовое сорваться в бездну. Он был полон им, его запах, его тепло, его голос — всё это было Хёнджином.

— Со мной, — приказал альфа, и просунув руку между их телами, он обвил член омеги, двигаясь в такт своим яростным толчкам.

Этого было достаточно. Чонин взорвался с криком, который был тут же поглощён губами Хёнджина. Волны удовольствия прокатились по нему, бесконечные и всепоглощающие. Через мгновение его собственный стон слился с низким хрипом Хёнджина, который, достигнув пика, излился горячей спермой внутри.

Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, выравнивающимся дыханием. Хёнджин осторожно освободил его запястья из плена шёлка и притянул к себе, обвивая уставшее, влажное от пота тело руками. Его губы коснулись затылка Чонина, а ладони ласково погладили нежную кожу плеча.

— Мне кажется, я никогда не перестану сходить от тебя с ума, — тихо рассмеялся Чонин, уткнувшись носом в тёплую грудь альфы. — Прошло уже почти пять лет, но с тобой каждый раз словно впервые.

— Я чувствую то же самое, — Хёнджин, улыбнувшись, притягивает его ещё ближе к себе. — Знаешь, я тогда очень долго искал подходящую кандидатуру на роль своего гетеры. Пересмотрел, наверное, сотни анкет, объездил не одно агентство… Но всё было не то. Не цепляло. А когда увидел твою фотографию… — Чонин приподнял голову, и их взгляды встретились. — Я понял сразу. Это ты. И сейчас, спустя годы, я ни секунды не жалею о своём выборе. Ты стал для меня всей вселенной. Ты помог избавиться от кошмаров, связанных с аварией, согревая каждый раз своей любовью, когда я просыпался и не понимал, где нахожусь. Ты подарил мне возможность узнать, что такое настоящий уютный дом.

Сердце Чонина от слов Хвана наполнилось тихим, сокровенным теплом. Внутри всё перевернулось и заискрилось, согревая сотнями нежных огней, а на глазах выступили предательские слёзы. Он был так безмерно счастлив слышать это от своего мужа. Чонин уже не представлял, как дышать без него. И сейчас, когда мир вокруг грозился рухнуть, он знал, что сделает всё возможное, чтобы их хрупкое счастье осталось нетронутым.

Чонин обязательно станет опорой для Хёнджина. Будет держать его руку, даже когда станет безумно страшно и невыносимо трудно. Ведь его сердце навсегда принадлежало этому альфе. Его единственному клиенту, теперь же любимому мужу.

— Я люблю тебя, Хённи, — прошептал он, едва касаясь его губ своими в лёгком, преданном поцелуе. — Больше жизни. Тебя и нашего Ёнджина.

— Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы, — в ответ твёрдо пообещал Хван, и его руки скользнули вниз, помогая Чонину удобнее устроиться на его бёдрах. — А сейчас… — голос стал тише, но в нём зазвучала знакомая, волнующая нота, — я хочу снова показать тебе, как сильно ты мне дорог.

Их взгляды вновь встретились, и в воздухе повисло немое обещание — ночь только начиналась, и впереди было ещё много времени, чтобы доказать, как сильно они дорожат друг другом без слов.

~~~~~

На следующее утро, когда Хёнджин уже ушёл на работу, Чонин с ленивой, счастливой улыбкой спустился на первый этаж. Всё его тело приятно ныло, напоминая о страстной ночи, а в глазах светилось безмятежное спокойствие. Пройдя через гостиную, он зашёл на кухню, где на него с радостным смехом налетел Ёнджин. Подхватив сына на ручки, Чонин покружился с ним, заставляя того звонко смеяться, и нежно поцеловал в пухлую щёчку.

— Папа! — весело произнёс Ёнджин, когда омега усадил его в детский стульчик. — Мы уже сварили кашку с дядей Минхо!

— Вы у меня такие молодцы, — ласково улыбнулся Чонин, легонько коснувшись носика сына. — Давай будем кушать?

— Ага!

Взяв тарелку с тёплой кашей, которую заботливо приготовил Минхо, Чонин присел рядом. Он лишь на мгновение задумался, где же может быть сам старший омега, когда со стороны выхода в сад послышались лёгкие шаги. Бан Минхо вошёл на кухню, держа в руках изящный букет любимых цветов Чонина и небольшую шкатулку.

— Ты уже поднялся, — произнёс он, ставя подарки перед Йенни. — Это тебе.

— Я не знал, что ты питаешь ко мне такие чувства, — пошутил тот, тем временем аккуратно поднося ложку с кашей к ротику Ёнджина.

— Очень смешно, — скривился Минхо. — Это принёс курьер. Похоже, кто-то захотел сделать тебе сюрприз.

— Интересно, кто бы это мог быть? — с тихим смешком Чонин протянул тарелку Минхо и взял в руки шкатулку. — Наверное, Хённи. Решил поблагодарить за… — Он смущённо улыбнулся и умолк, заметив, как Минхо лукаво поднимает бровь.

Проигнорировав ухмылку друга, Чонин торопливо открыл шкатулку — и дыхание его застряло в груди. На бархатной подушечке лежала та самая золотая пуговица с гербом, принадлежавшая тому загадочному старику с благотворительного бала. Сердце пропустило удар, а рука слегка задрожала, когда он взял небольшой конверт, находящийся рядом. Внутри на дорогой визитке с номером телефона была лишь одна строчка, выведенная чётким, красивым почерком:

«Пора возвращаться домой. Мы ждём тебя, Йенни».

Сердце Чонина замерло. Воздух словно уплотнился, а звуки кухни — смех Ёнджина, голос Минхо — ушли куда-то далеко, оставив его наедине с этими словами. Он не понимал, что это значит, но холодная тяжесть на душе подсказывала — что-то неизбежное только что ворвалось в его жизнь, выломав дверь их дома с ноги.