НАПЕРЕКОР

« Он просит меня простить его, а я не знаю, осталось ли во мне хоть что-то, способное испытывать эмоции. Тем более сострадание.»

                      — из дневника Мередит Олдридж.

Я едва узнала себя в зеркале. Сари цвета шафрана плотно облегало тело, подчёркивая линию талии и открывая плечо. В тонкой ткани с золотистыми вкраплениями было что-то торжественное и ощущалось слишком нарядно для середины будничного дня. На лбу Элейн разместила мне тонкую ниточку бинди и заплела волосы в низкий пучок. Ноги должны были оставаться босыми. Признаться, я чувствовала себя не собой, а актрисой на сцене, роль которой была кем угодно, только не мной. Элейн же, напротив, сияла.
Она ловила в зеркале своё отражение, поправляла завиток у виска, крутилась на месте, излучая девчачий восторг. В её наряде было больше розового, чем я бы когда-либо допустила, но на ней всё выглядело так гармонично, будто она всю свою жизнь провела в каком-нибудь буддийском храме.
Перед посещением провидца, нам устроили групповую медитацию, где мы должны были «создать намерение», а потом отправили на чайную церемонию. Она была... длинной.
Мы неспеша распивали поданный напиток из кардамона, шафрана и лепестков розы. Тишина нарушалась лишь звоном чашек и ритуальными движениями пожилой женщины в алом саронге. Элейн, казалось, ловила каждую деталь нашего мероприятия, стараясь запомнить вкус, аромат, даже жест, с которым ей передали чашу. Я же просто пила чай и думала о том, сколько всего я могла бы сейчас делать полезного. На самом деле, не то чтобы меня сильно угнетала эта обстановка. Мне нравилось проводить время с Элейн и становиться с ней ближе, и несмотря на то, что опыта в дружбе у меня было не много, я старалась попробовать разделить ее увлечения и кто знает, может я бы и сама втянулась. С Киарой мы к примеру, часто ходили играть в теннис или покупали одинаковые любовные романы «для разрядки ума» после сложной академической литературы, чтобы потом обсуждать книжных мужчин и постельные сцены. Какое-то время мы даже ходили вместе на танцы и посещали разные творческие мастер классы. Прекрасное было время.

— Ты хоть чуть чуть волнуешься? — спросила меня
Элейн , посмотрев с неуемным нетерпением, как будто сейчас мы не просто войдём в комнату к пожилому мужчине в оранжевом, а прикоснёмся к тайне.

— Нет, — просто ответила я.

— Совсем-совсем?

— Элейн, мы находимся в центре Бостона. Просто с очень хорошей инсценировкой.

Она заискивающе мне улыбнулась, но ничего не сказала. Для неё это была магия. Для меня — культурная экскурсия с элементами спектакля. Она знала, что для меня это в новинку и полагаю, не ждала восторга. Когда зазвенели колокольчики, тонкие, серебристые, словно ветер коснулся струны, я поняла, что время пришло. Маленькая служительница в белом шёлке поклонилась и жестом пригласила Элейн. Та вскочила с места, как школьница перед выходом на сцену, и, ловя мой взгляд, чуть смущённо улыбнулась.

— Пожелай мне... не знаю, озарения, что ли, — пробормотала она. Я кивнула.

— Пусть тебе скажут то, за чем ты сюда пришла.

Она еле сдержала волнение и скрылась за занавесом. Я осталась одна в просторной комнате, где воздух будто бы пах ладаном и временем.
Подушки, ковры, масляные лампы... Всё было чересчур. Чересчур насыщенно, чересчур стилизовано. Я присела на низкую подушку, положив ладони на колени. Дышала ровно, как будто готовилась к чему-то важному. Хотя ни одной мысли о будущем или «предсказаниях» в этот момент у меня не было. Всё неизбежно возвращало меня к прошлому вечеру и к тем словам, которые я, кажется, не была готова услышать.

«Я не строил планов насчёт тебя. Я просто знал, что хочу быть рядом. Хоть как-то. Хоть на деловой дистанции. Хоть как партнер»

Вспомнив это, я снова ощутила, как по спине не от страха, а от признания масштаба ползут мурашки.
Человек, едва знавший меня, вложил миллионы в нечто, что могло обернуться пустотой. Это и восхищало, и пугало, и бесило. Отчасти от того, что за кулисами этого спектакля стоял мой отец.
Теперь, спустя ночь обдумываний и сложений всех пазлов, всё складывалось в чёткую картину. Было ясно, почему он сообщил мне о Джо только на приёме, а не ранее, когда он озвучивал для меня перечень предстоящих задач по прилету к Калифорнию. Было ясно, почему он молчал, зная, как для меня важны прозрачность и контроль. Было ясно, что он как всегда, двигался по намеченной стратегии, продумав все до мелочей. Все решалось в одночасье и было ему только на руку, пусть и без моего ведома.
Отец никогда не скрывал от меня, что моя судьба будет складываться по его указке и часто кристально открыто говорил, что мой брак будет играть свою роль в развитии и укреплении альянсов. О браке по любви я могла лишь мечтать, но какая-то часть меня надеялась, что из этого можно вылепить приятный бонус, а не считать, что это непозволительная роскошь. С дальновидностью моего отца, возможно, он дал мне шанс попробовать выковать нечто большее.

«К тому же, если бы ты и выбрала себе партнёра... я бы предпочёл, чтобы это был кто-то с мозгами, ресурсами и фамилией Оуэн. Это было бы выгодным союзом. Даже, я бы сказал, стратегическим.»

«Если вдруг решишь делать ставку не только на цифры, но и на чувства - убедись, что поставила на сильного игрока. Как я тебя и учил»

«И признаюсь, будь между вами что-то большее - я был бы не против. Влияние, ресурсы, синергия двух фамилий. Даже в случае развала - активы останутся в нужных руках.»

Я вспоминала слова отца, сказанные мне за ужином пару месяцев назад и не могла не посмотреть на них теперь другими глазами. Как не спроста он начал этот диалог, прощупывая почву и как, наверняка, ликовал, радуясь что его составленный план работает. Злость снова забурлила в моих венах, а гнев прокатился к моим сжатым кулакам, однако и тут что-то внутри попыталось выровнять весы. Мое сердце, а именно — проклятая нерациональная часть меня тихо напоминала: Джо не пытался скрывать это от меня. Он не изворачиваясь, решил раскрыть мне правду, пока не стало поздно и пока я случайно не узнала об этом из других источников. Он выбрал и принял последствия. И это, хотела я того или нет, вызывало уважение даже в разгар моей злости и негодования. Я обхватила запястье, машинально крутя на пальце тонкий браслет.
Он ведь дал мне выбор знать.
И всё же мне казалось, что этим выбором снова управляли извне за меня.

Передо мной дрогнула занавесь. Из-за неё выскользнула Элейн — с покрасневшими глазами, но счастливой улыбкой. Она прижала ладонь к груди и прошептала:
— Это... это было невероятно, — И сразу же добавила, кивнув в сторону двери:— Теперь ты.

Я встала и поправив сари, вошла в полутёмное пространство, похожее не столько на комнату, сколько на храм. Стены были обиты тканью насыщенного охряного цвета, у пола рассыпаны лепестки календулы и жасмина. Пахло маслом тулси, ладаном, и почему-то дождём.
Тишина не была глухой, и ее казалось, создавали не стены, а человек в центре комнаты. Он сидел на узком деревянном помосте, скрестив ноги. Старец с кожей, похожей на высушенный инжир. Одежда на нем была похожа на простое выгоревшее оранжевое полотно, на лбу рисовалась тонкая вертикальная черта из пепла и куркумы.
Лицо у него было худое и иссечённое временем, словно трещинами в глине, а глаза...почти чёрные, веющие невозможностью избежать взгляда, который они не требовали, а вбирали в себя по крупицам. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как внутри что-то остановилось.
Как будто во мне прекратилось движение времени.

— Присаживайся, дитя.

Я не успела поприветствовать его и все же молчаливо опустилась на подушку напротив него. Колени дрожали, и не от волнения, а от странной вибрации, словно я вошла в чужой ритм. Худощавый старец молча и долго разглядывал меня. Как будто читал не мои черты, а события, запечатлённые в них.

— Подай мне руки.

Я подчинилась, немного растерянная. Его пальцы оказались узловатыми, крепкими, будто корни старого дерева.

— Обычно я вижу картинками и самоощущением то, что наиболее важно услышать человеку. Мои видения рождаются именно от потребности души относительно избранного пути. Некоторые вещи могут быть не ясны тебе сейчас, но ты обязательно поймешь их смысл, когда придет время. — начал было рассказывать мне провидящий. Он закрыл глаза, получив мой кивок и сделал глубокий вдох.
— Ты несёшь внутри спрятанную боль, которая не умирает. Она меняет форму. Ты сильная, дитя, но ты упряма в своём одиночестве.

Он кивнул, словно соглашаясь сам с собой.
Я всё ещё сидела неподвижно и только сейчас осознала, что дыхание стало едва слышным. В груди снова заныло.

— Я вижу два света, что придут в твою жизнь.
Два огня. Две любви. Обе сумеют согреть тебя и выжечь. Одну из них ты потеряешь дважды и дважды обретешь вновь, но сохранить ее сможешь лишь тогда, когда поймёшь: прощение — это не слабость, а путь. Твой будет лежать через прощение себя, его и всех тех, кто стоял между вами.
Эта любовь не спасёт тебя, но она научит тебя чувствовать по-настоящему. Вторая любовь тебя залечит. Ты откроешься ей, как цветок, уставший от бурь. Ты станешь цельной. Но за исцеление последует цена : эта любовь вернёт тебе мир внутри, и заберет мир снаружи. Ты лишишься того, что строила и защищала — таким будет избранный тобой путь, потому что там, где душа оживает — рушится всё, что строилось без неё.

Я не сразу поняла, как дышать. Словно воздух в комнате стал гуще, плотнее, напоённый смыслом, который я не успела разобрать, но уже чувствовала кожей. Эти слова будто разошлись трещинами по внутренним стенам.

Две любви. Обе сумеют согреть и выжечь.

Я попыталась отмахнуться. Внутри меня почти сразу возник протест: Это всё — красивая эзотерическая чушь. Иносказания, которыми кормят отчаявшихся. Но... почему же тогда во мне дрожь? Почему сердце застыло не от скепсиса, а от страха, будто он заглянул слишком глубоко?

Ты станешь цельной.
Раджвира сказал это так, будто знал одновременно мою самую большую боль и самое ярое мое желание. Моя вторая любовь. Чтож, я никогда не любила и было сложно допустить мысли хотя бы об одной любви, что уж говорить о двух.

Там, где душа оживает — рушится всё, что строилось без неё.

— Одна любовь — выберет тебя. Вторая — научит тебя выбирать себя.

Я не выдержала молчания. Слова вышли почти шёпотом, будто боялась, что он их оттолкнёт.

— Я потеряю обоих?

Он не удивился вопросу. Только тихо, с состраданием, покачал головой.

— Потеря — это не конец. Это очищение.
Сердце, что умеет терять, умеет и обретать.— Он снова закрыл глаза. — Помни: любовь не даётся только для покоя. Она даётся для пробуждения. И только пробуждённое сердце способно любить по-настоящему. Не из желания... а из истины.

— А если я не захочу идти ни одной из дорог?
Если просто... сверну с пути?

Он приоткрыл глаза.
Их тьма больше не пугала, она притягивала, как бездна, обещающая тишину.

— Все дороги ведут к тебе, дитя. Даже та, от которой ты бежишь, — Он откинулся чуть назад, взгляд стал мягче. — Ты думаешь, что выбираешь между двумя судьбами. Но ты — не между. Ты — внутри.Твои шаги уже начали танец, который не остановится, даже если ты сядешь на обочине.

Я вздохнула. Где-то в груди сжалось.
Слишком многое было похоже на ловушку, замаскированную под выбор.

— Но если всё уже предрешено, зачем мне выбирать?

Он улыбнулся так тонко, как будто слышал это тысячу раз и, положив ладонь на свою грудь, сказал:
— Судьба — это река. Но идти по ней или плыть против неё — выбираешь ты сама. Ты можешь бороться с потоком, можешь стоять на берегу, можешь даже сделать вид, что воды нет, но однажды она всё равно настигнет тебя. И в этом её милость, — Я смотрела на Раджвиру, который казался неподвижным, как камень, но воздух вокруг него колебался, будто пульсировал.Он провёл пальцами по своим чёткам, не сводя с меня взгляда. — Придёт время, и в твоей жизни зажжётся новое пламя, созданное из страсти и открывшейся истины. Оно принесёт тебе отражение не боли, а смысла. Ты узнаешь в нём силу, что однажды почти разрушила тебя...и любовь, что однажды почти спасла. Оно будет носить свет в глазах от одного, но тепло в сердце от другого. Оно не будет ничьим — и в то же время станет всем.

Я на мгновение закрыла глаза. Что за чертовщина? О чем он говорит? Слова оседали во мне, как пепел. Я поднялась, стараясь не смотреть Раджвире в глаза. Он сидел всё так же почти недвижимо, словно тень горы, которая знала слишком много, чтобы говорить лишнее.

— Благодарю Вас, — произнесла я, едва слышно, и склонилась чуть вперёд, как учили. Он кивнул медленно, будто видел мою душу целиком и знал, что я благодарю не только за сказанное, но и за то, что ещё не готова услышать. Повернувшись к выходу, я сделала шаг. Потом ещё один. И в тот момент, когда граница между этой комнатой и остальным миром уже почти растворилась, голос Раджвиры разрезал тишину мягко, как шёлковый нож:

— Мы ещё встретимся, дитя. Через много лет... когда круг сомкнётся, и ты сама станешь тем, кого однажды искала.— Я остановилась, намереваясь развернуться и вежливо попрощаться, но провидящий не дал мне сказать и слова, добавив мягко, но с силой, от которой у меня по спине пробежал холод: — А оттого не нужно со мной прощаться.

Мне показалось, что он уже смотрел сквозь меня. Или гораздо дальше — в то место, куда мне ещё только предстояло дойти. Я вышла в коридор, словно из другой реальности. Мир был тот же, но краски потускнели. Вокруг тёплый свет, каменные стены, шаги и шепот, а внутри гул. Не боль, не тревога, скорее эхо, отражающееся от ещё неосознанной истины.

— Ну?! — Элейн встала почти сразу, как только увидела меня. Её глаза блестели, губы тронула восторженная улыбка. — У него особенная энергия, правда? Как будто сквозь тебя смотрит... Что он тебе сказал?

Я едва заметно улыбнулась, не потому что хотелось, а потому что надо было хоть как-то отозваться.

— Не знаю... — выдохнула я. — Я всё ещё пытаюсь это переварить.

— Он тебе тоже говорил про два пути? Мне кажется, он всегда говорит о двух путях... — Элейн возбуждённо продолжала, но её голос постепенно отдалялся, словно я стояла под водой. Всё, что во мне происходило, шумело куда громче. Слова Раджвиры не просто запомнились — они отпечатались в теле.

«Оно не будет ничьим — и в то же время станет всем». О каком пламени шла речь? Может это еще одна любовь? Он ведь так называл ее до этого. Или это метафора о моем становлении личности?

— Девушки, просим вас пройти на ритуал благодарности, — раздался голос жрицы, прерывая бег моих мыслей и сильно стучавшее сердце. Мы с Элейн направились обратно во внутренний зал, выложенный кругами цветов и свечей. Всё было идеально, как на открытке: благовония, ритмичные звуки колокольчиков, неспешные движения женщин в молочных одеяниях. Нам раздали лепестки, и одна за другой, мы начали повторять за жрицей мантры, кидая лепестки в центр круга.
Благодарность земле. Благодарность жизни. Благодарность выбору. Благодарность боли.
Я автоматически поднимала руку и бросала лепестки, но внутри не было тишины. Не было даже желания быть здесь.

«Мы ещё встретимся, дитя. Через много лет... когда круг сомкнётся, и ты сама станешь тем, кого однажды искала.»

А чего или кого я искала? Мужчину? Любовь? Признание? Успех? Целостность? Себя?
Я продолжала механично кидать лепестки, чувствуя, как внутри всё рассыпается. Не в плохом смысле, а просто... чертовски непривычно.
Когда сие мероприятие было окончено и мы переодевшись, сели в машину, между мной и Элейн еще царила тишина, в которой каждая из нас, по всей видимости, осмысливала услышанное.
Первые минутки поездки тоже были молчаливыми. Я смотрела в окно, впитывая в себя дневной свет, как будто он мог как-то растворить то странное, тягучее чувство, которое поселилось внутри. Голова гудела, сердце будто шло вразнобой с остальным телом. Всё, что сказал Раджвира, продолжало отдаваться в груди эхом — не словами, нет, — ощущениями. Элейн нарушила тишину первой.

— Я до сих пор чувствую, как дрожат руки. Как будто эмоций настолько много, что не умещаются внутри.

Я чуть улыбнулась, хотя не оторвалась от окна.

— У тебя восторг. А у меня будто кто-то вынул почву из-под ног.

— Потому что тебе досталась непростая истина? — Она мельком глянула на меня, потом снова перевела взор на дорогу. — Мне кажется, он заглядывает слишком глубоко. Не всегда туда, куда мы готовы пускать.

— Он сказал, что я дважды потеряю любовь. И дважды найду её, — Я выдохнула. — И что одна из них не спасёт меня, но научит чувствовать. А другая залечит, но разрушит всё, что я построила.

Элейн промолчала. Это было редкостью. Обычно она находила слова, даже когда мир рушился. Но сейчас даже она, со своим сиянием, не рискнула перебить.

— А тебе? — спросила я, глядя на её профиль.

— Он сказал, что моя любовь — это древняя нить. Паркер и я были вместе раньше. Что нам дали шанс завершить нечто начатое.— Её голос на мгновение стал совсем тихим. — А потом добавил: «Когда настанет момент выбора, ты должна будешь встать на его сторону... даже если мир сочтёт это предательством».

Я молчала. Страх не всегда кричит. Иногда он шепчет, совсем близко к уху.

— И ты бы встала? — тихо спросила я. — Даже если он будет неправ?

Элейн кивнула почти сразу.
— Я не знаю, что это будет. Не знаю, кто будет считать его врагом или предателем. Но я знаю, что если не выберу его, всё развалится. И не только между нами. Внутри меня. — Она посмотрела на меня с неожиданной ясностью. — Я очень люблю Паркера и может это прозвучит жалко, но я не представляю без него своей жизни.

— Это вовсе не жалко, — тут же вставила я, обратив глаза к подруге. — Вы нашли друг друга среди миллионов людей и если Раджвира прав, то вы находите так друг друга из жизни в жизнь.

Элейн улыбнулась, словно довольная, что я начинаю говорить с ней в духе ее убеждений о реинкарнациях. Мы подъехали к дому, и я выдохнула с облегчением от того, что вот вот замкнусь за знакомыми стенами и прижмусь к привычному мне дивану.

— У тебя дома есть шоколад? — спросила Элейн, глуша двигатель. — Мне кажется, помимо откровений о судьбе, я сегодня переварю только его.

— Есть. И плед. И подушки. Можешь выбрать себе любую, кроме серой с кисточками. Она моя.—  Я впервые за день искренне улыбнулась. Элейн рассмеялась и только в этом смехе я почувствовала, что мы обе всё ещё здесь. В этом дне. В этом теле. Несмотря на пророчества и страх. Когда мы вышли из лифта на моем этаже, я уже тянулась к сумке за ключами, когда Элейн вдруг слегка задела меня локтем.

— Эм... надеюсь, ты не заказала себе цветочный магазин в качестве терапии?

Я подняла голову и застыла. Прямо у моей двери стояла огромная корзина, занимающая добрую ширину коридора. Нет, не просто корзина — целая роскошная композиция, будто вырезанная из журнала по флористике: тёплые, глубокие оттенки роз, нежные пионы, зелень, выложенная как по лекалу, и тонкий аромат, едва уловимый, но такой живой, что на фоне бетонного коридора казался почти нереальным.

— Ну ничего себе, — протянула Элейн, присвистнув. — Это что, Джо? Или у тебя успел появиться ещё один тайный поклонник, пока ты шепталась с мудрецами?

Я закатила глаза, стараясь не выдать ни одной эмоции.

— Перестань, — пробормотала я, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Это, может, вообще не мне. Может, ошиблись дверью.

— Конечно, — саркастичным тоном поддевала меня Элейн. — Или у тебя появилась соседка, которая цепанула себе одного привлекательного, упрямого, богатого...

— Элейн, — предостерегающе сказала я, но без злости. — Не начинай.

— Я даже не сказала имя!

— Но подумала громко.

Мы переглянулись, и она закатила глаза так выразительно, что я не удержалась от улыбки.

— Ну ладно-ладно. Возьми уже открытку, иначе я умру от интриги.

Я сдалась, наклонилась к корзине, осторожно вытащила небольшую кремовую карточку из плотной бумаги с чуть закруглёнными краями. И да — этот почерк я бы узнала из тысячи: немного размашистый, чуть кривоватый, с характером.

"Иногда даже правильные поступки звучат как ошибка, если их озвучить слишком рано, но хочу чтоб ты знала, что я не жалею.  Я уже улетел в Нью-Йорк и почему-то всё время ловлю себя на мысли о твоей искренней хмурости, когда ты не уверена, верить мне или послать к чёрту. Очень надеюсь, ты выберешь первое.
— Джо."

Я опустила карточку, и на секунду во мне всё замерло. Как будто кто-то точно нащупал то, что я так упорно пыталась спрятать даже от себя.

— И? — Элейн уже чуть не влезла ко мне под локоть. — Ну признайся, это он? Или нам всё же стоит звонить цветочному детективу?

— Он, — выдохнула я, всё ещё не зная, как именно это воспринимать.

— Ну наконец-то! — протянула Элейн, драматично закатив глаза. — А я уж начала думать, что тебя нужно будет тащить на курсы по расшифровке мужских жестов. Слава флоре и фауне, что он всё-таки решился на корзину с цветами, а не на голубя с посланием.

— Не расслабляйся, — пробормотала я, всё ещё глядя на открытку, словно в ней была зашифрована судьба. — Все это выглядит как попытки извинения или возможность сыграть на чувствах, которые я едва удерживаю в узде.

— Может, не всё в этом мире — игра, — заметила она мягко, хотя в голосе всё ещё звенел девчачий азарт. — Иногда цветы — это просто цветы. А иногда...

— А иногда это : "прости, что выкупил часть компании за твоей спиной и вступил в сговор с твоим отцом?", — перебила я, и тут же прикусила язык.

Элейн приподняла брови, ошеломлено смотря на меня во все глаза.

— Он что сделал?

— Ладно. Это звучит как история, для которой точно нужно вино, помимо шоколада.