Право на имя

- Как добраться до пятнадцатого корпуса? – я будто слышала голос Веры через ватное одеяло. Её чёрная фигурка возвышалась над молодым исполнителем, закрывавшим собой происходившее за рабицей. Группа людей опускала обмякшее тело моей сестры в холщовый мешок. Безмолвно, педантично, привычными движениями.

- Ну, так это вам лучше спросить у своего навигатора, госпожа, - заикаясь, пробормотал себе под нос исполнитель, не глядя Вере в глаза.

- Но я спрашиваю у вас, - подчеркнуто спокойно откликнулась она, скрестив длинные руки на груди.

- Ну, туда если идти, - он неопределенно махнул рукой, - будет остановка. Там семнадцатый автобус. На нём до конечной.

- Туда – это куда? – Вера понизила голос, и оттого её вопрос зазвучал немного угрожающе.

- Ну, за стену. И там по дороге минуты три. Ну, вдоль длинного дома, - будь на её месте я или родители, молодой человек уже давно отказался бы отвечать на наши вопросы. Но проигнорировать жителя, а усомниться в принадлежности Веры именно к этой касте казалось затруднительным, этикет исполнителю не позволял.

- Благодарю, - сухо ответила она и обернулась к нам.

- Пап, езжайте с мамой домой. Я сама заберу вещи, - я удивилась бесцветности своего голоса. Мама понуро рассматривала свои пыльные ботинки. Её слёзы высохли, но следы горя исказили лицо алыми пятнами, набухшими веками и утратившим живой блеск взглядом. Папа, напротив, старался держаться бодро и уверенно.

- Трина, тебе не обязательно туда ехать. Это могу сделать я.

- Нет. Я справлюсь сама, - решительно покачала головой я, ощущая, как крепко стискивает мои плечи побледневший Эрик.

- Хорошо, - помолчав несколько секунд, папа согласился и, подхватив маму под руку, увлёк за собой прочь от кровавой площади. Она послушно следовала за ним, отставая на шаг и шаркая ногами, словно глубоко пожилая женщина.

- К сожалению, мы не можем поехать на машине, - мягко обратилась Вера ко мне.

- Я знаю, - пробормотала я, облизнув пересохшие губы.

- Госпожа Файт, вам не обязательно принимать в этом участие. Я обещаю доставить Трину в целости и сохранности, - предложил Эрик вежливо, но без заискивания, присущего многим представителям моей касты при разговоре с людьми, подобными семейству Файтов.

- Трина, ты сама чего хочешь? – Вера кивнула ему с чуть заметной улыбкой благодарности и заглянула мне в глаза.

- Я хочу поехать одна, - едва слышно вымолвила я.

- Ну, нет, - хором протянули Эрик и Вера, синхронно уперев ладони в бока.

- Эй, - я с трудом изобразила на лице скептическую улыбку, - из нас троих это у меня наибольший опыт поездок на общественном транспорте.

- Не в этом дело, - Вера нахмурилась.

- Я не хочу, чтобы ты оставалась одна сегодня, - Эрик вновь притянул меня к себе, но я решительно высвободилась из его рук.

- Спасибо. Я ценю, что вы рядом, - я внимательно вгляделась в лица друзей, охваченные беспокойством, - но сейчас очень хочу остаться одна. Пожалуйста.

- Но, Трина, - Вера уставилась на Эрика в поисках поддержки. – А вдруг...

- А вдруг что? – я мягко перебила её. – Всё будет нормально.

- Хорошо, - неуверенно промолвил Эрик.

- Договорились. Проводи, пожалуйста, Веру до её машины.

- Конечно, - кивнул он.

- Трина, - Вера крепко обняла меня и поцеловала в висок, совершенно не стесняясь недоуменных взглядов прохожих и исполнителей в форме, - если только я могу сделать для тебя хоть что-нибудь, дай мне знать, хорошо?

- Ты и так делаешь, - прошептала я в её плечо и отстранилась. – До встречи.

Отвернувшись, я быстро зашагала в сторону остановки, потуже запахнув на теле куртку. Пока рядом со мной решали все вопросы Вера и Эрик, я ощущала себя слабой и разбитой. Я знала, что в нужный момент меня возьмут за руки и поведут вперед, вытрут бумажной салфеткой подступившие слезы, погладят по спине, забубнят что-нибудь успокаивающими голосами, позволяя мне упиваться своей потерей. Безусловно, такой сценарий не был лишён своей привлекательности. Но я знала, что вернуться в колею, прийти в себя как можно быстрее – моя первоочередная обязанность. Ро бы не хотела видеть меня раздавленной и потерянной. Она просила меня поддержать родителей, и я не имела права не исполнить её последнее желание.

Я быстро продрогла. Промозглый влажный ветер бесцеремонно задувал под тонкую куртку, пронизывал насквозь водолазку и обжигал своим осенним прикосновением мою кожу. Он утихал и новыми непредсказуемыми рывками хлестал меня по лицу, хлопал завязками комбинезона по ногам. Я не могла отделаться от мыслей о том, как же, наверно, замёрзла моя Ро в глупом летнем платье. Чувствовала ли она холод, или всепоглощающий страх и правда существует? Может ли страх перед смертью одолеть все прочие ощущения и эмоции?

Натянув капюшон на самый лоб, я оставила в поле зрения только голый асфальт испещренный белоснежной разметкой. Теперь этот чистый цвет казался мне чем-то пошлым и пугающим. На остановке кроме меня не было ни души. Едва ли кто-то решил бы отправиться в корпус исполнения наказаний без крайней нужды. Я опустилась на узкую лавку, защищенную от ветра лишь с одной стороны стеной, на которую нанесли фотографию одного из депутатов. Громкий лозунг: «Вперёд – к светлому будущему» именно здесь, у этой площади представлялся мне изощренной издевкой. Заморосил мелкий дождь, капли которого соприкасались с небольшой крышей остановки почти бесшумно.

Я спрятала замерзшие руки в карманы и плотно стиснула колени, пытаясь немного согреться. Завершившаяся казнь гулкими образами стучала в моей голове, пустой от прочих мыслей. Время тянулось медленно, и на горизонте я не могла различить ни одного автобуса. В это время суток общественный транспорт ходил по особому экономичному расписанию. К чему расходовать ценное топливо, если за проезд заплатят едва ли двое-трое человек?

По моим ощущениям, ждать мне пришлось больше часа. Когда двери в салон, наконец, распахнулись передо мной, я вбежала по ступенькам и заняла самое дальнее место от входа, закинув купон в специальную прорезь. Я оказалась единственным пассажиром длинного неуклюжего автобуса, духота которого сейчас была для меня желанной и даже приятной. Не снимая капюшон, я прижалась щекой к стеклу и прикрыла глаза. Сейчас золотое убранство леса совершенно меня не радовало и не привлекало внимания. Я знала, что роскошь осенней дороги упрётся в грузное серое здание, неуместное, не подходящее для такого красивого пейзажа.

Механический голос громко объявил конечную остановку, и я выбралась из прогретого салона обратно в холодный осенний день. От места, на которое я сошла со ступенек автобуса, до высоких входных ворот оставалась пара десятков шагов. Во плоти корпус исполнения наказаний с пугающей точностью соответствовал моим ожиданиям. Уродливое непропорциональное серое здание с окошками-бойницами и облупившимися стенами. Я застыла у ворот, выискивая что-то, похожее на дверной звонок. С лёгким шуршанием на меня устремила свой объектив одна из камер. Я откинула капюшон и взглянула через её линзу на сидящих в своей каморке охранников.

- Представьтесь, - прогремел из динамиков прокуренный мужской голос.

- Я пришла забрать вещи своей сестры.

- Назовите имя или номер заключенной и дату казни.

- 840. Сегодня, - хрипло выдавила я.

- Проходите, - со щелчком в огромных воротах выделилась узкая арка, предназначенная для пешеходов. Я скользнула внутрь, задев плечом шершавую дверь, и мне навстречу вышел обладатель приветствовавшего меня голоса.

- Как мне пройти? – спросила я, устремив взгляд в пол.

- Ваш жетон, - он протянул ко мне сканнер и считал информацию. – При себе есть какие-то вещи, кроме одежды?

- Только купоны на проезд.

Он подошел ко мне и поводил продолговатым металлическим механизмом вдоль тела, проверяя достоверность моих слов. Не углядев во мне какой-либо опасности, мужчина отступил на шаг и рукой указал на широкую лестницу, ведущую к одному из входов в корпус.

- Зайдёте внутрь, там вас проводят.

- Спасибо, - выдавила я и двинулась в указанном направлении. Высокие стены и ворота укрывали пустынный двор от ветра, и я чуть распрямила спину, поднимаясь по ступеням вверх. Шла ли Ро по этому же крыльцу? Встречалась ли с этим охранником? Запомнил ли он её?

В самом здании не то за счет бледного освещения, не то благодаря серым каменным стенам температура воздуха не показалась мне намного выше в сравнении с улицей, и я не стала снимать куртку.

- Следуйте за мной, - очередной исполнитель окинул меня безразличным взглядом и направился к одному из коридоров. В корпусе было тихо и безлюдно. Я отчетливо слышала стук ботинок своего провожатого о кафель. На стенах висели черно-белые фотографии каких-то людей в форме, снимки с мест казни, бумаги в рамках с витиеватыми подписями и восковыми печатями. Наверно, предполагалась, что эта история в картинках впечатлит родственников заключенных и преисполнит уважением к институту охраны Конвенции. Во мне демонстрация силы и гордости вызывала лёгкую тошноту.

Попетляв несколько минут по корпусу, мы оказались в просторной хорошо освещенной комнате. Стены её занимали стеллажи, полки которых делились на небольшие отсеки. Большинство из них пустовало, но в некоторых лежали свертки, за которыми так и не пришли родственники приговоренных к казни.

- Ячейка А549. Забирайте, - исполнитель указал на один из стеллажей, и я послушно принялась искать нужный мне номер.

Я сжала в руках что-то мягкое, упакованное в плотную блеклую бумагу. Скорее всего, это был её комбинезон и та самая красивая футболка, что Ро надела в свой последний день рождения. На полке остался лежать свернутый в несколько раз лист бумаги. Я нерешительно извлекла его на свет и засунула в карман куртки.

- Она сама лично складывала туда вещи, - гордо сообщил мне исполнитель. Я выдохнула и часто заморгала, не позволяя слезам скатиться по лицу. Я не хотела, чтобы этот напыщенный человек разглядел следы моей слабости.

- Я могу идти? – спросила я, вскинув голову. Значит, моя сестра была в этой комнате меньше суток назад. Ходила по этому полу, как и я, искала нужную ячейку, складывала внутрь свои вещи.

- Лучше, бегите, - исполнитель ухмыльнулся.- Может, успеете на автобус. Он здесь минут тридцать стоит.

Мы вместе вышли в коридор, преодолели обратный путь, двигаясь значительно быстрее. Провожатый больше не предоставлял мне времени на просмотр фотографий. Не прощаясь, я вышла на улицу, гордо вскинув голову. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы он увидел, как я следую его указаниям. Но, едва оказавшись на крыльце, я побежала к воротам так быстро, как умела. Крепко прижав к груди вещи сестры. Не оглядываясь на корпус, который мог бы стать и моей судьбой. Который станет последней обителью сестры Эрика.

Охранник вновь обыскал меня и позволил выйти на улицу. Автобус ещё стоял, гостеприимно распахнув двери для меня одной. Исполнители уезжали отсюда на машинах, а заключенные, единожды попав внутрь, уже никогда не возвращались в общественный транспорт. Я уселась на то же место, бережно опустила на колени сверток и достала из кармана лист бумаги. Развернув его дрожащими руками, я бегло пробежала записку глазами от приветствия до прощания. Строчки не перемежались со следами слёз, почерк сестры выглядел ровным, привычным, уверенным.

Я читала её последнее послание мне снова и снова, пока не выучила наизусть. Автобус двигался прочь от корпуса исполнения наказаний. За стеклом сливались неразличимой мозаикой золотые листья, тёмные стволы деревьев, грязные дорожки и редко мелькающие дома служащих.

Я чувствовала в уголках губ знакомое напряжение, обычно предшествующее затяжным слезам и неконтролируемым всхлипам. Моей Ро было одиноко, страшно и холодно. Ей хотелось к маме, хотелось ко мне. Но даже в эти ужасные часы, она нашла в себе силы просить у нас прощения за жестокое несовершенство системы. Она вспоминала то хорошее, что успели подарить нам родители за годы детства. Она страдала. Она обнажала мысли, которые никогда не показывала мне, маме или папе. Мысли, которые я никогда бы не заподозрила в её голове. Разве моя гордая независимая старшая сестрёнка могла желать схожести с другими людьми? Разве стала бы она думать о цветах в свою последнюю ночь? Неужели Юджин был прав, предложив мне купить для Ро букет в её день рождения, а я эгоистично лишила её желаемого, испугавшись неуместности подарка? И почему, сожалея о доставленных страданиях, она называлат родителей матерью и отцом? Для нас они всегда были мамой и папой, а эти сухие вежливые наименования никогда не звучали в нашем доме. Это навело меня на мысль о том, что некоторые части письма Ро вынудили написать исполнители, чтобы даже после казни семья преисполнилась пониманием греховности старшей дочери. Может быть, эти слова ей диктовали, и оттого фраза кажется мне такой странной и неестественной?

Я покинула автобус на той же остановке, с которой уезжала в корпус. Укрыв сверток с одеждой под своей курткой, словно защищая от дождя саму Ро, я побежала к дому. Рабицу уже свернули, обнажив кирпичную стену, увенчанную помпезными часами. Стрелки близились к четырем. Мою сестру расстреляли четыре часа назад. Вот уже четыре часа я единственный ребенок в семье.

Когда асфальтированная дорога перешла в грунтовую, мои ботинки быстро промокли, погрузившись в хлюпающую грязь и разлившиеся лужи. Я миновала развилку, на которой обычно дожидалась Ро после работы. Пробежала по опустевшему полю, на котором детвора в это время обычно играла в догонялки или другие активные игры. В подъезде остановилась у подножия лестницы, чтобы перевести дух. Мои лёгкие горели от непривычной нагрузки. Ноги, застуженные сыростью, ныли. Поднявшись на свой этаж, я привалилась к стене. В соте меня ждали охваченные горем родители, пустота и скорбь. В подъезде я всё ещё оставалась наедине с собой, с собственной болью.

В конце коридора скрипнула дверь, и я разглядела Виолу. Она направилась в мою сторону, вытирая руки о висящий на поясе фартук. Свет из её соты ложился на тёмную стену манящим жёлтым прямоугольником. Там, за её спиной спала беззаботным сном маленькая дочка, которой ничего не угрожало ближайшие двадцать четыре года.

Приблизившись, девушка крепко обняла меня и прижала к себе. Она пахла молоком и чем-то ещё. Тёплым и домашним. Её руки бережно гладили меня по спине, путались в волосах. Виола молчала, выражая своё сочувствие тишиной и нежностью.

- Хочешь чаю? – спросила она, чуть отстранив меня. Словно понимая моё нежелание возвращаться домой, видеть несчастных родителей и не понимать, чем им помочь.

Я нерешительно кивнула, и Виола, взяв меня за руку, увлекла прочь от родной входной двери. Я сняла куртку и повесила на свободный крючок, вытащив из кармана записку. Свёрток я примостила на тумбочке, заваленной детскими пеленками. Ботинки оставила на потрепанном придверном коврике, смутившись от вида стекающей с них грязной воды.

- Проходи, садись, - она поставила на плиту чайник и опустила передо мной тарелку с дымящейся гречневой кашей. – Покушай. Наверняка, голодная весь день.

Я послушно взяла ложку и крошечными порциями принялась запихивать еду в рот, не чувствуя вкуса. Чтобы не смущать меня своим взглядом, Виола приступила к мытью посуды, отвернувшись от меня. Малышка спала в колыбельке у окна, тихо, едва слышно посапывая. Каши в тарелке оставалось все меньше, и я удивлялась иронии ситуации. Я ищу утешения и забвения в доме девушки, ставшей единственной и несокрушимой преградой на пути спасения жизни моей сестры. Закончив трапезу, я хотела помыть свою тарелку, но Виола покачала головой и мягко улыбнулась.

- Приляг отдохнуть, моя хорошая. Поспи, если хочешь. А я тебя разбужу через пару часиков.

- Но мне...

- Давай-давай. Ты ничуть мне не помешаешь, а сон пойдёт тебе на пользу, - она провела меня в комнату, идентичную спальне в нашей соте, и указала на двуспальную кровать. – Ложись.

Я неуверенно прилегла на правую сторону кровати. Виола укрыла меня шерстяным одеялом и погладила по голове. Едва за ней закрылась дверь, я вновь извлекла на свет записку от сестры. Бумага нагрелась от моей ладони и приобрела помятый вид, но оттого ничуть не утратила свою ценность. Это послание словно стало единственной связующей ниточкой между миром мертвых и живых.

Я ещё раз перечитала записку. Каждый новый забег по строчкам, выведенным карандашом, все больше наводил меня на мысли о том, как это всё не похоже на Ро, которую я знала. Всему тексту была присуща излишняя лиричность, драматизм, многословность объяснения которым я найти не могла. Мне стало казаться, что сестра пыталась что-то мне сказать. Что-то, что я должна была прочитать между строк. Разглядеть. Увидеть. Расшифровать?

В очередной раз пробежав послание глазами, я задержала взгляд на слове «четырнадцать». Когда я была в этом возрасте, Вера дала мне прочитать книгу о каком-то шпионе. История настолько захватила меня, что я в красках пересказывала сюжет сестре, особое внимание уделяя различным шифрам, которые герои использовали для передачи тайных сообщений. Идя у меня на поводу, Ро согласилась поиграть со мной в разведку. Мы оставляли друг для друга записки во всяких неожиданных местах, кодируя свою детскую информацию в будничных словах. Часто смысл можно было сложить из первых или последних букв каждого слова. Не особо надеясь на успех, я попробовала прочитать первый абзац.

«пччидбсмкмп...»

«оеаиеесакыь...»

Я пробовала разные вариации, вчитывалась в каждый абзац, брала первые и последние буквы каждой новой строки, но получалась редкостная бессмыслица, и я отчаялась. Наверно, я не так хорошо знала сестру, как мне казалось, и в записке не было никакого секретного смысла. Только печальные предсмертные мысли одинокой девушки.

Решив, что эта попытка будет последней, я попробовала сыграть по-крупному, складывая друг с другом каждое первое слово нового абзаца.

«Привет прошло люди я теперь мне...»

Бессвязный набор слов безлико смотрел на меня с мятого листа бумаги, и я лениво прочла теперь уже последние слова каждого абзаца.

«Сестрёнка, доверяй отцу веры. Приходи в понедельник в одиннадцать на кладбище нарушителей».

Меня бросило в жар. Могло ли такое сочетание слов оказаться жестоким совпадением? Могла ли Ро, сама того не планируя, составить блестящую шифровку, которая едва ли заинтересовала бы кого-то постороннего при прочтении? Теперь всё, что она написала, казалось мне вымученным, выжатым из головы специально. Исключительно ради двух коротких и дельных предложений. Пыталась ли она обратить моё внимание на тайный смысл, когда выводила своей рукой: «надеюсь, ты поймёшь, почему я пишу тебе»? О чём она не хотела говорить мне и передумала, оказавшись в камере?

Я вскочила с кровати. О каком понедельнике говорила Ро? О том, на который и пришлась её казнь? Почему на кладбище необходимо прийти именно в одиннадцать? Что там произойдёт такого, что мне необходимо увидеть? Причем тут отец Веры?

Я вышла в кухню, испугав Виолу, кормившую малышку. Она недоуменно вскинула на меня большие добрые глаза.

- Уже проснулась?

- Да. Спасибо, Виола. За всё. Я пойду. Мне надо идти, - сбивчиво пробормотала я, запрыгивая в незашнурованные ботинки, натягивая куртку и запихивая за пазуху сверток с вещами Ро. С вещами Ро, которая что-то скрыла от меня. Что-то очень важное.

Я домчалась до своей соты, прошла на кухню, скинув свободно болтавшуюся на ногах обувь, и столкнулась с папой. Он приложил палец к губам, указал на занавеску и прошептал:

- Мама уснула.

Я крепко обняла его, словно извиняясь за долгое отсутствие, и уткнулась носом в плечо, источавшее знакомый аромат мыла. Он погладил меня по голове и с силой втянул носом воздух, будто противясь слезам. Моё сердце колотилось так сильно, что устоять на одном месте оказалось непосильной задачей. Я отстранилась и опустила сверток с вещами Ро на стол. Записка оставалась в моём кармане. Мне не хотелось посвящать родителей в тайну этого послания. Во всяком случае, до тех пор, пока мне самой всё не станет ясно. Кроме того, я сомневалась, что раскаяния, боль и страх на бумаге сейчас стали бы достойным лекарствам для людей, в одночасье потерявших дочь.

- Пап, я хочу прогуляться, - прошептала я, виновато опустив глаза.

- Конечно, доченька. Конечно. Подыши воздухом, - закивал папа, тяжело опускаясь на табуретку. Его руки потянулись к свертку, теребя смятый уголок упаковки.

- Спасибо, - выдохнула я и выбежала обратно в подъезд. До загадочного часа оставалось очень много времени, но сидеть дома в ожидании было слишком сложно. Я решила дойти до пещеры, из которой исчез Боч, и убедиться, что он не объявлялся, что он не ушёл без спроса на длительную прогулку, оставив беспорядок.

Я старалась идти по промокшему от дождя лесу предельно медленно, растягивая свободное время, занимая его хоть чем-то, кроме лихорадочных размышлений. Сырая листва под ногами тихо шуршала, скрывая мои следы своей вязкой посеревшей от грязи массой. Отправься я на такую прогулку при иных обстоятельствах, тропа показалась бы мне волшебной. Кружевное сплетение обнажившихся ветвей, золото крон, повисшие прозрачные капли, набухающие на колючих кустах, притаившиеся под ногами шляпки грибов. Даже пахло в лесу теперь совершенно по-особенному. Свежестью, сыростью, дымком.

Я с трудом забралась на скользкий выступ скалы, проползла, испачкав колени комбинезона, к пещере и пролезла внутрь. Но здесь ничего не изменилось с нашего последнего визита. Гнездо из скомканного одеяла, опрокинутая баклажка с водой, пустота. Боч, конечно, не возвращался.

Какое-то время я провела в пещере, расправляя одеяло, подметая прутиками запылившийся пол, бесцельно перебираясь от стены к стене в поисках любого намёка на причину исчезновения мальчика. Должно быть, его все-таки нашли исполнители, но он не выдал нас с Эриком, как не выдал своего тайного помощника из питомника.

Спустившись на землю, я добрела до реки, до того самого поваленного дерева, сидя на котором Эрик признался мне в своих чувствах. Под осенним небом вода казалась мне абсолютно серой и невыносимо холодной. Чтобы проверить свои ощущения, я зачерпнула немного ладонью, но жидкость не обожгла моя кожу, словно слившись по температуре с воздухом.

Дождавшись темноты, я направилась к развилке, сама не зная зачем. Встречать там сегодня мне было некого, но привычка будто направляла мои ноги в ту сторону, и я поддалась инстинктам, стараясь отключить голову, измученную впечатлениями. Поджав под себя ноги, я уселась на камень в кустах у подножия холма, с которого обычно спускались работники завода. Они со своей тропинки меня увидеть не могли, но для меня их путь домой был как на ладони. Не знаю, сколько я провела там времени, но дождалась-таки первых служащих, спешащих в свои соты. Это могло означать только одно – на всех часах нашего города стрелки перешли рубеж десяти вечера.

Среди спускавшихся с холма вскоре показался и Макс Манн. Он шёл, ссутулившись, обхватив руками живот, точно стараясь совладать с болью. Я наблюдала, как шаг за шагом молодой человек приближается к развилке, но дальше направление его пути изменилось в противоположную от дома сторону. Позволив Максу уйти на значительное от меня расстояние, я покинула свой наблюдательный пункт и последовала за ним, оставаясь в тени деревьев. Через некоторое время я поняла, что он направляется к кладбищу нарушителей. Я решила, что там он будет ждать меня. Что Ро хотела нашей встречи. Хотела, чтобы он сообщил мне что-то важное. Но стоило ли наше общение такой конспирации? Макс мог перехватить меня по дороге домой в любой день и сказать мне всё необходимое в пути. Мог столкнуться со мной утром в толпе. Вариантов было множество, но Ро пошла по сложному пути.

Когда впереди замаячили изогнутые ворота, он двинулся вправо, не желая использовать главный вход. Вскоре я разглядела дырку в решетчатом заборе, через которую Макс и прошмыгнул внутрь. Выждав минуту, я пролезла следом. Он шествовал мимо заброшенных неухоженных могил в самую дальнюю часть кладбища, где даты смерти сводились к годам, предшествующим моё, да и его тоже рождение. Вскоре я смогла различить приглушенные голоса. Миновав очередной низкий деревянный крест, Макс вошёл в круг людей. Пока я видела только их спины. В основном участники тайного собрания, а сомнений в его тайности у меня не возникало, были одеты в комбинезоны служащих. Но среди них стояли и представители исполнителей, а может быть даже жителей. Совсем юные люди, ровесники моих родителей и даже седые, как снег старики, из разных каст образовали круг и что-то тихо обсуждали.

- Сегодня ушла из жизни 840. Давайте помолчим минуту и вспомним, каким хорошим другом она была нам, - я услышала знакомый голос и через секунду поняла, что говорившим человеком являлся Юджин. Он вышел в центр круга и замер, чуть опустив голову. Я застыла в оцепенении, не нарушая единства тишины, охватившей заброшенный участок кладбища холодной сентябрьской ночью. Но как только Юджин вновь обратил лицо к пришедшим, я вышла из своего укрытия и остановилась в паре шагов от парня. Взгляды всех присутствующих обратились на меня, люди взволнованно зашептались. Глаза Берри на секунду расширились от удивления, но мягкая улыбка тронула губы, и он протянул мне руку, подзывая ближе к себе.

- Она все-таки решила рассказать тебе, - произнёс Юджин, и я различила в его голосе смесь удовлетворения и горечи.