Элисон Холид
– Бабушка?
Удивляюсь, потому как точно помню: она мертва.
– Бабушка… Как ты? Как твоя спина? Как дела? – смеюсь, ощущая искрящуюся в груди радость. – Я скучала... Я так скучала, бабушка…
Не отвечает. И не улыбается в ответ. Молча что-то протягивает. Принимаю машинально. Прижимаю теплый пушистый комок к груди и лишь тогда осознаю, что очень замерзла. Меня всю трясет.
– Что это, бабушка?
– Котенок.
Едва она это выговаривает, звереныш шевелится и мяукает. Смеюсь, когда удается разглядеть крохотные глазки.
– Красивый, – выдыхаю, покачивая малыша. – А это мальчик или девочка?
– Неважно, – отрезает как-то непривычно сердито. – Убей его.
– Что? – в шоке замираю. Не моргаю, пока из глаз не выкатываются слезы. – Как я могу его убить?
– Ну, ребенка своего ты же собираешься убить! – припечатывает с сердитым упреком. – Его не жалко?
– Нет… Что ты?.. Я не собираюсь… Нет… Нет! Нет! Нет!
Кричу и кричу, но бабушка разворачивается и просто уходит. А я почему-то побежать за ней не могу. Ног не чувствую. Ниже талии, словно и нет меня. Грудь распирает до боли. А руки, будто двадцатикилограммовые плети – тянет вниз. Сражаясь с собой, пытаюсь удержать котенка, но он вдруг растворяется и исчезает.
– Нет!
Просыпаюсь в поту. Рубашка, что на мне надета, липнет к телу. Сон странный, но дрожь является частью реальности. Меня действительно колотит. Настолько, что даже зубы стучат. И я не могу это остановить.
Холодно мне? Или просто плохо? Просто… Ужас и страх все еще клубятся внутри. Едва удается опереться о края кушетки ладонями, отрываю приклеившуюся к простыне спину и резко сажусь. Вцепляюсь еще крепче, когда голову, словно шар, по кругу ведет, и перед глазами все плывет.
– Тише, дочка… Тише, – оказываясь рядом, мама ловит меня за плечи и, тем самым, мешает свалиться на пол.
– Живот болит… – сиплю сдавленно. Горло, будто наждаком продирает. Сглатываю, но мерзкое жжение не проходит. – Что они капают? – с трудом приподнимаю руку с воткнутым в вену катетером. Она кажется столь же неподъемной, как и в моем сне. Разглядеть ничего не получается, перед глазами снова рябь идет. – Тошнит… – цежу сквозь зубы, когда рвотные позывы перекрывают все остальные ощущения.
Мама подносит небольшой лоток. Заботливо придерживает его, пока меня рвет. Помогает лечь обратно, когда все заканчивается.
– Я так ужасно себя чувствую… – шепчу, не скрывая растерянности. – Гораздо хуже, чем было утром… Гораздо хуже, чем когда-либо… Мне так плохо, будто я умираю…
– Не умираешь, – отвечает мама быстро и коротко, скупясь на слова.
– Ты сердишься на меня?
В это мгновение нуждаюсь хоть в какой-то поддержке. Не знаю, откуда она такая всепоглощающая и неотвязная берется, но меня буквально наизнанку выворачивает от этой потребности. Хочется кричать: «Обними меня!» И кричать очень громко, не осознавая толком, кому на самом деле адресован этот посыл.
Хоть кому-нибудь… Хоть кто-нибудь… Боже, обними меня…
– Не сержусь, – выталкивает мама и отворачивается к окну.
– Ну, как же, мам? Я понимаю, что подвела всю нашу семью… Мне жаль, что так получилось… Ма?.. Мы же справимся? – шепчу, хотя даже дышать с трудом удается. – Я скажу Артему… Он… Он… Он меня любит… Все будет хорошо…
Голос срывается и глохнет, когда мама резко оборачивается. Впивается в меня таким презрительным взглядом, что и пережить его трудно. Из моих глаз неожиданно выкатывается новая порция слез.
– Что ты ему скажешь?
– О ребенке…
– Не вздумай, – высекает непоколебимо. – Ребенка нет. Забудь об этой проблеме.
– Что? – все, что получается выдохнуть. А после затягивается удушающая, будто вакуумная тишина. Мама молчит и молчит, не собирается мне помогать. В ее глазах читаются все ответы. Но они настолько страшные, что я отказываюсь их принимать. Морщась, мотаю головой. – Ты говорила, что мне помогут… Что?.. Что с моим ребенком?
– Скоро тебе полегчает.
– Полегчает?
Мне очень не нравится этот ответ.
– Да.
– Что это значит? Что с моим ребенком? – в тон просачиваются истерические нотки. Меня разбивает паника, хотя я все еще не понимаю… Не хочу понимать. – Что с моим ребенком?!
– Его нет! Нет! Ребенка больше нет! Нет проблемы!
Этими криками не просто все звуки заглушает… Мама… Моя мама, мой самый родной человек, собственноручно кислород мне перекрывает. Чувствую, как лицо дробит дрожью. Оно морщится, словно за мгновение состарившись. Рот кривится и распахивается в немом крике. Потому что кричать я не могу. Воздух в меня не поступает. Спазмами выбивает из нутра остатки отработанного кислорода. Когда и там все скукоживается, мучительно медленно улетает моя душа. Это очень больно. Адово! Все содержимое наружу. Безвозвратно. Ничего не остается. И вот тогда я падаю. Стремительно лечу в бездонную пропасть. Бесконечный этот путь. Горю по дороге. Заживо сгораю.
Слышу, наконец, свой вопль. Пронзительный, дребезжащий и болезненный. В нем столько истерии и безумия, что, имей я возможность хоть к какому-то анализу, сама бы устрашилась. Но сейчас… Сейчас мне плевать.
Я выжжена до оболочки. Я вся – одна сплошная рана. Я уничтожена.
– Ты… – сиплю сдавленно. Моргаю усиленно, чтобы выжать мешающие глазам слезы и увидеть закрывающую ладонями уши маму. Выглядит она ошарашенной и крайне напуганной. – Ты говорила, что мне помогут!
– Ну, вот и помогли… – пытается вернуть голосу твердость.
Но в действительности роли меняются – это я ее размазываю.
– Мама… – самое мягкое, что произношу. Качая головой, все еще не верю… В происходящее и в то, что в следующую секунду озвучу. – Ты – ужасный человек. Ужасный! Я тебя ненавижу!
Срываюсь. Кричу страшные вещи. Ей нет оправдания. Мне нет оправдания. Случившееся – крайняя точка. После такого не то, что жить… Даже помнить о такой жизни не хочется!
– Сотрите мне память! Удалите это! Уберите! Уберите все! – в истерике зарываю пальцы в волосы и продираю ногтями кожу.
Не знаю, сколько бы Вселенная трещала в этом пике, и насколько резко бы он оборвался… Прибегают врачи и, скрутив меня, чем-то обкалывают. Я чувствую острые вспышки боли, а в следующие секунды будто пьянею. Тело стремительно ослабевает, наливается жаром и прекращает сопротивляться.
Последней волной ловлю состояние невесомости, бесполезности и абсолютного равнодушия. Боль не уходит, она становится глухой и расконцентрированной. Мне все еще плохо, но я не понимаю – почему. Благо, анализировать и искать источник желания не возникает.
Я засыпаю. Не могу и примерно определить, сколько нахожусь в отключке. Выдергивает меня из душных оков беспамятства голос.
– Что с ней? Что не так? Она ведь беременна? Беременна?
«Чарушин… Чарушин… Чарушин…», – кричит моя душа.
И я с робкой надеждой на спасение открываю глаза.
– Больше нет, – слышу маму, и внутри вновь вскрываются раны. – Беременности нет. Лиза приняла правильное решение. Четыре часа назад ей сделали прерывание… Все чисто.
– Чисто? – этот судорожный выдох отзывается столь сильной болью, что меня, несмотря на застывший в полнейшей апатии организм, перетряхивает.
А потом… Чарушин поворачивается, и мы встречаемся взглядами. Это и близко не похоже на наше привычное столкновение, провоцирующее разрыв энергетических масс и искрящийся грохот молний. Сейчас это слабое, едва ощутимое соприкосновение вялых застывших сгустков.
Меня потрошили физически. Ему же душу вырвали без вмешательств.
Вырвали? Я?
«Нет…», – пытаюсь вытолкнуть.
Изо всех сил стараюсь. Но что-то блокирует. Какая-то часть тела не срабатывает. Смотрю на Артема и просто плачу. Горячие слезы щиплют кожу лица, щекочут шею, забираются под сорочку… Не могу их остановить. Это все, что у меня осталось.
«Как ты могла?» – вижу в его глазах это потрясение.
Своего же выказать не получается. Он не узнает, что я тоже в ужасе от того, что кто-то может так поступить. Я ведь… Я бы скорее умерла, чем сделала с нами подобное!
«Почему?» – в этом уже горит самое настоящее разочарование.
Хорошо, что я медикаментозно пришиблена, и всю суть того, как низко рухнула в его глазах, познать попросту не способна.
Я дышу… Дышу… Дышу…
И плачу. Но даже мои слезы в этот миг кажутся преступно скупыми.
Хотя, не будь я даже обдолбанной, разве есть способ выразить весь тот кошмар, что я ощущаю? Нет, его нет! И не будет никогда! Таких слов не придумали. Нужно похоронить. Вместе с собой.
– Выйдите, – сипит Чарушин моей матери. – Дайте нам пять минут, – голос дрожит и ломается. У моего Чарушина ломается голос! Что дальше? Может ли случиться что-то разрушительнее этого? – Пять минут! – настаивает яростно, но и в этом гневе грохочет не что иное, как боль. – Пять минут и я уйду!
Уйдет? Конечно, уйдет. Все правильно. Понимаю.
Зажмуриваюсь, чтобы скопить хоть какие-то силы. Вздрагиваю и лихорадочно подбираюсь, когда хлопает дверь. Машинально скольжу по матрасу вверх, чтобы принять полусидящее положение. Тело все еще хлипкое и непослушное, но мне все же удается замереть в более-менее устойчивом положении.
Прежде, чем поднять взгляд обратно на Хакера, уверяю себя, что убить он меня не сможет. Я ведь уже мертва.
Вот и получается, что когда смотрю, очевидно, ничего не выражаю. И слез больше не ощущаю. Те, что стекали до этого, подсыхают, стягивая кожу. Самое агрессивное, что происходит в моем теле сейчас – это пульсация крови. Она бьется так, словно ищет выход.
И я не против.
Но как ей помочь? Может, выдернуть этот катетер?
– Теперь я понимаю, почему ты никогда не говорила, что любишь, – Винни с хрипом разрезает сгустившееся вокруг нас пространство, заставляя меня оторвать взгляд от синюшной вены и воткнутой в нее иглы. Смотрю на него и снова вздрагиваю. – Не потому что стеснялась… Не потому что боялась… Ты просто никогда не любила… А-а-а, я дурак… – тянет с каким-то задушенным отчаянием. – Я – дурак, да… – его рот кривится, но это не улыбка. А сиплые сдавленные звуки – не смех. – Просто дебил, – задирая подбородок, горестно качает головой.
Мне нужно терпеть. Когда он уйдет, боль перестанет нарастать. Она обязательно пойдет на спад. Иначе быть не может. Ведь больше не за что сражаться.
Вновь смотрю на свою вену. Теперь она кажется фиолетовой и в ней заметна пульсация.
– Скажи мне что-то! – выкрикивает Хакер, заставляя меня вздрогнуть.
– Что?
– Что-нибудь, что, блядь, позволит мне жить дальше!
Закусывая губы, слабо качаю головой. В ней незамедлительно что-то взрывается, и сознание становится совсем рассеянным. Замираю и стараюсь сохранять естественный процесс дыхания.
Хотя, зачем он мне? Не могу понять.
– Скажи, ты хоть на минуту задумалась?! Колебалась ли ты? Элис? Блядь… Стоял ли выбор – за и против этого… этого… – слова с таким трудом ему даются. Я каждый надорванный вздох слышу и рассыпаюсь. – Скажи… Блядь, просто скажи! Шанса не было вообще?
– Нет… – сорванный после истерики голос опаляет горло. Резко прижимаю к шее ладонь. Оказывается, там все это время болело. Слышит ли меня Хакер? Я сама не слышу, но все же низким сипом продолжаю: – Раздумий не было... Я не сомневалась…
Правду говорю. Узнав о своей беременности, не колебалась. Между чем я должна была шататься – жизнью и убийством? Никогда. Никогда бы я такого не сотворила.
Только теперь неважно... Все уже разрушено.
Я уничтожена... Я уничтожена… Я уничтожена…
Если бы мое сознание работало в полноценном режиме, я бы заметила, как мой ответ бьет Хакера. Как этот сильный жизнерадостный парень, словно от удара отшатывается. Как опускаются его мощные плечи и безвольно повисают мускулистые руки. Как приходит в движение крепкая грудь, к которой я так любила прижиматься – резко, часто и дергано раздувается.
– Прости меня… Прости… Если сможешь… – шепчу, как получается, понимая, что после этого голос пропадет совсем.
– Простить? – вырывается у Хакера так отрывисто, будто… Слышится, словно он плачет. Быстро зажмуриваюсь, чтобы не увидеть. Но даже, когда он замолкает и пропадает из зоны моей видимости, его громкое и дрожащее дыхание сводит меня с ума. Едва удерживаюсь от того, чтобы не затиснуть уши ладонями. – Простить? А-а-а… – снова этот тихий, тягучий и надломленный стон. – И все? Это все, блядь? Эль-лис? – задыхается так явно, так оглушающее и так убийственно.
Пускаю все же руки в ход – заслоняю ими лицо. Не могу выдержать его взгляда даже с закрытыми глазами.
Я всегда была слабой. Стержень? Без него еще можно существовать. Но сейчас… Из меня ведь вынули все!
Внутри пустота… Что же болит тогда? Что так сильно болит?
– Пожалуйста, оставь меня… Пожалуйста… Пожалуйста… Уйди… Не добивай меня… Я и так… – хриплю буквально в отчаянии от подкрадывающейся вновь истерики. Не думаю, как выгляжу. Не думаю, что он чувствует. Не думаю, что будет потом. Я лишь хочу, чтобы все это прекратилось. – Уходи!
Едва я умолкаю, становится так тихо, что я на мгновение даже думаю, что Хакер вышел, пока я надрывала горло. Но потом тишину дробит его громкий судорожный вдох и не менее шумный выдох.
Меня трясет от него. Меня колотит. Вытряхивает, как не пытаюсь тормозить.
– Посмотри на меня… Посмотри, и я уйду…
Собираю остатки сил, чтобы выполнить это требование. И, казалось бы, ничего живого во мне не осталось, но, когда я смотрю в стеклянные глаза Винсента, это вырывает из меня что-то еще… Какую-то последнюю, самую важную деталь.
– Я ненавижу тебя… – припечатывает с той же одержимостью, с которой раньше признавался в любви. – Элисон… – всю свою боль с этим выдохом обрушивает. – Я, блядь, тебя ненавижу…
Закусываю губы. Не выдав ни единого звука, пью из них кровь. А после… Когда Хакер, наконец, покидает палату, захожусь в истерике.
_______________________________________________
Я реву....