Глава 26
Во второй раз Шэнь Ляншэн с Цинь Цзином посетили студию для совместного снимка ранней весной в год освобождения*. Цинь Цзин не хотел идти, но сдался, так как мужчина настаивал.
После войны с Японией наступила гражданская война, длившаяся четыре года. Естественно, Цинь Цзин был рад, что борьба, наконец, закончилась, но все еще чувствовал неясную тревогу.
Квартира, в которой они жили, всегда принадлежала Цинь Цзину, но в прошлом октябре Шэнь Ляншэн внезапно захотел переоформить собственность. Шэнь Ляншэн был тем, кто купил ее, и Цинь Цзин давным-давно предлагал передать право собственности. Однако, из-за сопротивления Шэнь Ляншэна, он бросил это дело, после нескольких попыток.
Внезапная перемена мнения Шэнь Ляншэна, конечно же, пробудила в Цинь Цзине любопытство, но мужчина отвечал только «береженного бог бережет», полагая, что все будет хорошо, пока они делают, как он говорит.
Цинь Цзин лучше, чем кто-либо, понимал Шэнь Ляншэна, прожив с ним вместе столько лет. Шэнь Ляншэн был ответственен за все проблемы в семье, большие и маленькие, и Цинь Цзин уже привык к этому. Изначально обладая мягким нравом, он не спорил с ним из-за того, что мужчина принимает за него решения. Он не задавал слишком много вопросов, но это дело тяжким грузом повисло в его сознании.
В действительности, Шэнь Ляншэн знал, что освобождение Тяньцзиня было неизбежным. Происхождение каждого цента и червонца в чековой книжке Цинь Цзина было ясным, но этот дом появился из ниоткуда. По этой причине он решил, что будет лучше, переписать собственность на свое имя.
Честно говоря, он не ожидал особенно суровой жизни после освобождения. С другой стороны, в Тяньцзине были и те, кто встревожились и начали искать пути для побега. Большинство из них имело различные с Коммунистической Партией политические курсы. Что до предпринимателей, которые не касались политики и даже те, что проворачивали собственные операции - все, которые, вероятно, должны быть помечены как «капиталисты» - многие из них были спокойны, или, возможно, признавали, что волнение ничего не даст. Было невообразимо сложно уехать в тот момент. Вообще-то, побег мог привлечь неприятности туда, где их прежде не было - это доказывало, что выгоднее оставаться на месте, чем действовать.
Люди со временем привыкают к окружающей обстановке. Пока он оставался в Тяньцзине, чувства Шэнь Ляншэна к городу постепенно росли, и мужчина стал относиться к дому Цинь Цзина как к своему собственному. В ходе войны намерение уехать не раз приходило ему в голову, но время всегда казалось неудачным для этого. Спустя столько лет, он, наконец, нашел место, которое может назвать домом, и кого-то, с кем может разделять каждый прожитый день. Как только его сердце нашло приют, нежелание уезжать тоже усилилось. Сравнивая с тем, чтобы отправиться навстречу неизведанному, даже Шэнь Ляншэн не мог не думать, неважно, как банально это звучало, что нет другого такого места, как дом. Со временем, возможность отъезда становилась
все более сомнительной, так что сейчас, даже, если он поставил бы все на карту, было неясно, возможно ли это. Поэтому, он решил оставаться на месте и выжидать. В худшем случае, он пожертвует все, что может, и даст государству чего оно хочет, не скрывая и не тая ничего о своих средствах. Партия, в конце концов, была для народа: она, конечно, оставит им выход.
Однако он не хотел, ни при каких обстоятельствах, делиться этими соображениями с Цинь Цзином. Мужчина провел большую часть своей жизни в школе и имел в значительной степени более наивное мировоззрение по сравнению с ним. И находясь столько лет под присмотром Шэнь Ляншэна, Цинь Цзину, на самом деле, никогда не приходилось использовать голову для чего-то помимо преподавания. Расскажи он обо всем этом учителю, тот только потерял бы покой.
Позже Тяньцзинь был осажден. Лао-Чжоу сдал в аренду одно из своих помещений генералу Гоминьдана и не мог избавиться от мужчины. Когда он мучился от страха, Шэнь Ляншэн в ответ успокаивал его.
«Вы правы, - вздохнул Лао-Чжоу, нахмурив брови. - Поговаривают, что они планируют сдаться, когда прибудет армия коммунистов, и не станут привлекать партизан.... Ходили слухи, что с ними все будет в порядке, если они сдадутся. Я полагаю, с нами тоже все будет хорошо, если уж с Гоминьданом - да, верно?»
Ситуация в Тяньцзине после освобождения не была далека от прогнозов Шэнь Ляншэна: политики были скорее снисходительны. Поэтому, он был в настроении пойти сфотографироваться с Цинь Цзином на память. Двое мужчин на фото были облачены в костюмы-туники, и, как и тогда в 1945, он приобнял рукой мужчину, а их губы изогнулись в улыбке от искренней радости.
Сначала, Цинь Цзин был слегка встревожен, но успокоился, когда несколько месяцев прошли мирно. После того, как Китай был полностью освобожден, Лао-У был переведен обратно в Тяньцзинь, руководить делами образования, и в один день он устроил встречу с ними двумя.
Лао-У не было еще пятидесяти, когда он уехал, но вернулся он уже с побелевшими волосами. Он пребывал, однако, в прекрасном настроении и шутил с Цинь Цзином, что все еще молод, и есть еще порох в его пороховницах.
У него были подозрения насчет их отношений еще тогда, и кусочки мозаики сами сложились в картинку, когда он услышал, что ни один из них не женился. Однако он не сделал ни одного замечания и казался даже не обеспокоенным этим, только восклицал: «Несмотря ни на что, нам повезло, что мы сделали это и стали свидетелями освобождения Китая. Я прав, Сяо-Цинь?»
«Боже правый. Почему Вы все еще зовете меня так? Взгляните на меня...» - неловко ответил Цинь Цзин. Он не знал, что еще сказать, от нахлынувших эмоций.
Не сдерживаясь, Шэнь Ляншэн успокаивающе положил руку на плечо учителя, прежде чем повернуться к Лао-У, дабы обсудить более серьезные дела, что были у него на уме. В предыдущем месяце Административный Совет ввел «Временные положения по регулированию государственно-частных совместно управляемых промышленных предприятий». Хотя бизнес Шэнь Ляншэна не был достаточно велик, чтоб отвечать критериям для совместного управления, у него была горстка жилой и коммерческой собственности, насчет которой он хотел проконсультироваться с пожилым мужчиной. Он планировал пожертвовать ее государству, без напоминания Партии, в знак преданности.
Шэнь Ляншэн никогда не обсуждал это с Цинь Цзином, так что последний мог только слушать в тихом шоке.
«Сяо-Шэнь, - Лао-У когда-то называл его «мистер Шэнь», но теперь говорил совершенно другим тоном, словно был его старшим. - Я думаю ты верно решил, - продолжил он после паузы и сказал прямо, раз уж они втроем были одни. - Нужно что-то отдать, чтобы что-то получить. Ты умный человек, а наше правительство непредубежденно. Будь уверен. Плюс, я даю тебе слово. Можешь прийти ко мне, если столкнешься с какой-либо проблемой, и я сделаю все возможное, чтобы решить ее для тебя».
Лао-У сказал «отдать чтобы получить», и Шэнь Ляншэн не мог не согласиться. Следуя тенденции формирования совместного управления, Шэнь Ляншэн быстро разобрался с этим делом, и надо же, результат был таким, каким и ожидалось. Партия не доставляла ему никаких проблем, а вместо этого похвалила.
Однако активные пожертвования не означали, что нужно отдать все, что имеешь: цель Партии не заключалась в том, чтобы преобразовать всю частную собственность в государственную. Проблема была в том, что каждая вторая квартира в здании Маокэнь была возвращена владельцами правительству, с теми же намерениями, что и у Шэнь Ляншэна, так что естественно они не могли больше держать здесь апартаменты.
Цинь Цзин тихо паковался для переезда: в последнее время он был скорее замкнут. Шэнь Ляншэн знал, о чем думал мужчина, но не говорил об этом вслух. Он знал, что если сделает это, мужчина будет чувствовать себя еще хуже.
«Шэнь...» - когда сборы были почти окончены, Цинь Цзин больше не мог молчать. Его горло было слегка охрипшим, когда он начал говорить, так что он опустил голову и прокашлялся.
«Сходи, посмотри, не осталось ли чего на кухне, - решительно прервал Шэнь Ляншэн, и когда мужчина не сдвинулся с места, поторопил. - Иди же».
Слыша это, Цинь Цзин, и впрямь, свернул на кухню, но не мог найти ничего больше, чтобы упаковать. Он тупо стоял на одном месте, и скоро его руки начали бешено трястись.
«Цинь Цзин, - он услышал, как мужчина зовет его сзади, и обернулся. Учитель увидел Шэнь Ляншэна у входа на кухню, его прямая фигура была такой же, как всегда, а тон - спокойнее, чем когда-либо. - Ты знаешь сколько мне в этом году?»
Шэнь Ляншэн был Собакой, рожденной в 1910 году. Сейчас был декабрь 1949, а они встретились в 1936. Не считая двух лет, что они не видели друг друга, они были вместе уже больше десятилетия.
«Цинь Цзин, - Шэнь Ляншэн просто стоял там, не приближаясь, и спросил его медленно и ясно. - В сорок у мужчины нет сомнений*. Думаешь, эти вещи еще важны для меня?»
Шэнь Ляншэн мог произнести самые очаровательные из всех слов, когда был молод, но не стал бы больше делать этого в его возрасте. Он только взял Цинь Цзина с собой и переехал в маленький домик на Пэтит дэ Сэнтюр, проживая день за днем, насколько это было возможно. В 1952-м правительство начало Анти-пять Кампанию*, это затронуло многих, кто был капиталистом до освобождения. Шэнь Ляншэна, однако, это не коснулось, так как прежде он получил похвалу и даже был одним из первых, названных «Образцом законопослушного предпринимателя», из-за своего скромного ресторанного бизнеса и честной оплаты налога.
В свою очередь, Цинь Цзина перевели в только открывшуюся начальную школу в районе Хэбэй в качестве заместителя директора. Лао-У изначально хотел, чтобы учитель стал директором, но последний упорно отказывался, говоря, что он обучал пол своей жизни и не знал ничего кроме преподавания. Администрация не намеревалась спорить, и даже его звание заместителя было всего лишь формальным: он по-прежнему активно давал уроки и был классным руководителем.
«Сяо-Цинь, мы играем уже в третий раз. Когда Сяо-Шэнь собирается появиться?»
«Скоро, я думаю. Должно быть сейчас уже идет».
У Лао-У было две дочери. Старшая рано вышла замуж, а младшая вступила в армию в качестве медика и позже погибла на службе. В последние годы он часто общался с двумя молодыми людьми и начал относиться к ним, как к собственным сыновьям, постоянно стараясь обезопасить их, пока еще был на своей должности.
Хотя Шэнь Ляншэн пережил Анти-пять Кампанию невредимым, его политический облик был сомнительным. Лао-У считал, что работать на государство лучше, чем вести собственный бизнес, и хотел через своих военных товарищей подыскать для него место на государственном заводе. Государство также нуждалось в таких талантах, как он.
Когда Лао-У внес свое предложение за обеденным столом, Шэнь Ляншэн не возражал, только поблагодарил за внимание. Однако Лао-У отклонил это, утверждая, что вежливые разговоры ни к чему между ними. Он признал, что Шэнь Ляншэн сверхквалифицирован, чтобы быть простым бухгалтером, но стабильная жизнь лучше всего, а работа на государство доставит меньше хлопот, нежели управление собственными ресторанами.
Лао-У нашел Шэнь Ляншэну должность на Текстиле Номер 1, потому как он был близко к начальной школе на Тяньвэй Роуд, где преподавал Цинь Цзин, всего пятнадцать минут на велосипеде.
Чтобы жить ближе к месту работы, мужчины тоже переехали в дом на Тяньвэй Роуд. Он был очень похож на дом, где Цинь Цзин провел ранние годы
жизни: два помещения в большем здании, и еще одна небольшая пристройка под хранилище.
Цинь Цзин боялся, что Шэнь Ляншэну не будет удобно жить в традиционном доме, после жизни в поместье западного стиля, но последний только насмешливо обозвал его «мнительным».
«Ты еще помнишь, о чем я тебе говорил прежде?»
Это было в середине гражданской войны. Сам Цинь Цзин определенно был на стороне коммунистов, но, тем не менее, был подавлен от мысли, что китайцы убивают друг друга. Если, когда они сражались с японцами он чувствовал острую боль, то боль сейчас была тупым ощущением, не поддающимся описанию.
Зная об упрямстве мужчины, Шэнь Ляншэн не утруждался убеждать его логическими доводами, только сказал, что война в конце концов закончится. А когда это случится, они найдут уютный загородный домик с прекрасным видом, может быть, в Цзичжоу, и у них будет сад и парочка кур. Это будет восхитительно.
Однако земельные реформы после освобождения, угрожающие землевладельческому классу, отбили у них всякую охоту даже помышлять об отъезде из города. Теперь, когда у них в самом деле был сад, они не могли содержать ни кур, ни уток, но хотя бы могли ухаживать за растениями. Они не были редкими или экзотическими, но все же очень красочными. Среди рододендрона, шалфея сверкающего и утреннего сияния было финиковое дерево с искривленным стволом, которое напомнило Цинь Цзину небольшое сочинение Лу Синя: «Из моего сада видны растущие за стеной деревья - два финиковых дерева».
«Во-первых, это дерево - в нашем саду, - подшутил над учителем Шэнь Ляншэн, слегка нахмурив брови. - Во-вторых, ты не умеешь считать. Где ты увидел второе дерево?»
«Ц-ц, - игнорируя мужчину, Цинь Цзин отметил, разочарованно глядя на дерево. - Посмотри, какое уродливое дерево. Думаешь, оно может принести хоть какие-то плоды?»
«Если ты не подаришь ему и капли любви, тогда оно определенно точно не даст ничего тебе», - подразнил Шэнь Ляншэн, встав рядом с мужчиной, рассеяно потирая ствол рукой.
«Ладно... может, оно и не такое уж уродливое».
«Что, правда, Цинь Цзин?»
«Прекращай свои «что, правда». Когда мои финики поспеют, я не дам тебе ни одного».
Люди в ту пору были просты. Соседи любили навещать друг друга, поболтать о том, о сем, и сначала посчитали странным, что двое мужчин живут вместе. Однако они нашли ситуацию вполне нормальной, услышав, что Цинь Цзин и Шэнь Ляншэн были кузенами и оба были женаты, но, потеряв свои семьи во время войны, предпочли по-братски составить друг другу компанию, чем обзаводиться новыми семьями.
Прошло четыре мирных года, когда в 1957 началась Анти-правая Кампания*. Даже обычная начальная школа Цинь Цзина, должна была проводить митинги, а текстильная фабрика, где работал Шэнь Ляншэн, активно исследовалась на предмет образцовых реакционеров. Были определенные критерии для реакционеров, не имеющие никакой связи с тем, был ли некто на самом деле «правым» или нет: ты был «правым», если они говорили так, и точка.
Поначалу мужчин охватила тревога, но, к счастью, Лао-У не ушел в отставку и смог обеспечить кое-какое покровительство, что позволило им отделаться легким испугом. На второй год Анти-правого Движения, начался Большой Скачок*. На улицах были установлены дворовые печи для плавки металлолома и изготовления высококачественной стали. Стремясь продемонстрировать свою поддержку, Шэнь Ляншэн с Цинь Цзином обыскали все вокруг и сдали все металлические предметы, включая собственные кастрюли и чайники. В кухонных принадлежностях, в любом случае, не было нужды, раз уж они ели в общественном кафетерии поблизости.
«В любом случае, какого черта ты можешь сделать с этими печками? Все, что я вижу - жалкого вида черные куски...» - Цинь Цзин не осмеливался произносить такие вещи на публике и решил прошептать их на ухо Шэнь Ляншэну перед сном.
«Неважно. Просто дай им поиграть».
В итоге, эта «игра» вылилась в три года лишений. В течение «Трех лет стихийных бедствий»* вся страна должна была затянуть потуже пояса. Тяньцзинь был сравнительно богат в плане материального обеспечения, но это значило только кашу из белого риса на обед и неочищенный рис в оставшиеся два приема пищи.
Старший сын Сяо-Лю - а теперь Лао-Лю - работал на мясоперерабатывающем заводе и имел тайную выгоду, прихватывая домой несколько банок мяса. Памятуя об услугах, оказанных Шэнь Ляншэном, Лао-Лю подарил все до единой банки Цинь Цзину, вместо того, чтобы съесть самому. Когда Цинь Цзин отказался, он даже вспылил на своего друга детства.
На самом же деле, банки, что сотрудники могли тайно приносить домой, были некачественными. Толстые сухожилия невозможно было перегрызть или использовать в других блюдах, так что Цинь Цзин вытопил весь жир при готовке и съел его с кукурузным хлебом, делая желтый хлеб более ароматным.
Если бы двадцать лет назад кто-то сказал Шэнь Ляншэну, что он будет так жить, он бы никогда в это не поверил. Но одно приводит к другому, и он оказался в настоящем, в котором, по правде, затруднялся вспомнить те дни блеска и богатства.
Не то, чтобы он хотел избежать этих воспоминаний, скорее они казались ему нереальными: как цветы в отражении, луна в воде или мираж в пустыне - прекрасные, и все же далекие и мимолетные. Сейчас каждый вечер они оба приходили с работы и грели воду, чтобы помыться. Летом, они могли вынести во двор маленький столик и есть пустую кашу в сгущающихся сумерках, слушая звуки по соседству; а зимой они закрывали двери, запекали в угольной
золе пару сладких картошек и съедали, пока те были еще горячими. Эти дни, напротив, заставляли его чувствовать счастье и стабильность.
Он сказал, что будет заботиться о мужчине, и проводил с ним каждый день, делая все от него зависящее. Это было обещание, что он дал, и он сдержал его. Благодаря этому, он чувствовал, что его жизнь чего-то стоила.
И он ни о чем не сожалел.
Однако никто из них не знал, что серия политических кампаний усилится, пройдя точку невозврата.
После начала Культурной Революции происхождение Шэнь Ляншэна было раскрыто. Спасения не было. Лао-У не мог сделать ничего, кроме как успокаивать Цинь Цзина: «Должен быть способ.... Не переживай. Позволь мне продолжить искать....» Старик разменял седьмой десяток. Его волосы стали совсем белыми и лежали на его голове, спутанные, из-за недостатка ухода. Утешив мужчину, он дрожащими губами снова и снова повторял одну и ту же фразу: «Кто бы мог подумать... кто бы мог подумать....»
Цинь Цзин был неугомонен, но Лао-У и того более: не только для Шэнь Ляншэна, но для некоторых своих военных товарищей, что подверглись сессии борьбы* и были помещены в изолятор - полное мук место между жизнью и смертью. Но за что?! Это были мужчины, рисковавшие жизнями ради страны! А в итоге... в итоге...
Он больше ничего не мог сказать. Простая фраза «кто бы мог подумать», казалось, высасывала жизнь из семидесятилетнего старика.
Но он должен искать помощи, несмотря ни на что. Он будет бороться, дабы защитить каждого из этих мужчин. Зная, что сейчас бесполезно просить об одолжении незначительные фигуры, он наладил контакт со всеми связями, которые имел, и рискнул жизнью, добиваясь, чтобы его послание добралось до самого верха.
Честно говоря, он не знал, сработает ли это, так что, на тот момент, все было оставлено на милость богам.
Шэнь Ляншэна дважды вызывали для допроса, и в день, когда его, в конце концов, забрали в изолятор, Цинь Цзин тоже был дома. Школа закрылась, и учителя также попросили прийти, чтобы задать несколько вопросов. Однако система образования не вовлекалась полностью, а он не был связан с Шэнь Ляншэном в семейном регистре. Поэтому его не задержали для расследования.
Но он предпочел бы, быть тем, кого увезли.
Он стоял у ворот, наблюдая, как они забирают Шэнь Ляншэна, толкая мужчину вперед, держа его руки у него за спиной. Цинь Цзин хотел сказать, что они не могут делать этого с ним, что он не был анти-революционером, что он оказывал помощь.... Но не смог произнести ни слова. Все, что он мог видеть - последний взгляд Шэнь Ляншэна, который тот, сопротивляясь, обратил к нему. Этот один последний взгляд....
Шэнь Ляншэн мысленно подготовил себя, уже тогда, когда его первый раз вызвали на допрос. Он обдумал худший вариант развития событий, но не сказал ни слова на прощание Цинь Цзину, не говоря уже о каком-либо завещании: он
знал, что высказать определенные вещи - равноценно убийству мужчины. Шэнь Ляншэн решил, что не посмотрит назад, но когда пришло время, не смог удержать себя от одного последнего взгляда.
Он увидел Цинь Цзина, стоящего у ворот: тощая, сгорбленная тень, словно принадлежала 80-летнему, и в то же время - ребенку, что смотрел на него большими круглыми глазами, будто брошенный им младенец. Шэнь Ляншэн отвернулся и начал плакать. Он не боялся избиений и пыток, также как и не боялся быть убитым. Скорее он опасался, что Цинь Цзин не вынесет этого, и задавался вопросом, будет ли мужчина способен продолжать жить один.
Он хотел провести остаток своих дней с ним: как партнер, как брат, как родитель и как ребенок - у него не было сожалений, несмотря на трудности и боль. Но в итоге, это оказалось просто обещанием, которое он не смог сдержать.
После того, как Шэнь Ляншэна увезли, Цинь Цзин просидел дома несколько дней, без пищи и сна. В конце концов, это был Лао-Лю, кто гордо распахнул ворота и заставил учителя поесть, прежде чем затащить онемевшего мужчину в кровать. Он сел у кровати и смотрел на своего друга, ожидая, когда тот закроет глаза, чтобы, отвернувшись, вытереть собственные слезы.
Страдания продолжались почти неделю, когда Лао-У получил хорошие новости. Премьер Чжоу сам лично подписал документ, четко запрещающий ложные обвинения против товарища, который оказал помощь в борьбе с Японией.
На самом деле, Лао-У мало надеялся на успех, когда просил передать послание. Во-первых, премьер был очень занятым человеком. Более того, уже прошло больше десятка лет с пожертвований Шэнь Ляншэна, и многие националисты делали то же самое. Он не ожидал, что премьер вспомнит, но тот правда помнил каждую сумму и каждого человека.
Когда Шэнь Ляншэн вернулся домой после освобождения, Цинь Цзин не выглядел обрадованным и также мало что говорил. Вероятно, разрушительный опыт убил его способность реагировать. Спустя какое-то время, что казалось часами, он выдавил из охрипшего горла скрипучий звук: «Я нагрел воды... чтобы ты помылся».
Но Шэнь Ляншэн только сказал: «Позже... Иди, полежи со мной», - он не хотел травмировать Цинь Цзина синяками и ранами от избиений.
Возможно, он и правда был истощен. Много дней он нормально не спал и уснул почти сразу же, как лег на кровать. Дрожащими руками Цинь Цзин снял с мужчины обувь и закинул его ноги на кровать. Он прилег рядом, и ему хотелось быть еще ближе, но он боялся разбудить мужчину. В итоге, он свернулся в позе эмбриона возле него. Лицо его было по-прежнему застывшим, но все остальное дрожало словно лист.
Шэнь Ляншэн лег спать утром, и была середина ночи, когда он проснулся. Не глядя он потянулся рукой, но не обнаружил мужчины. На долю секунды, он подумал, что все еще заточен и Цинь Цзин просто приснился ему.
Опустошенный, он окоченел. Затем, спустя пару секунд, он осознал, что и правда был дома. И правда дома.
Сначала, он решил: Цинь Цзина не было в постели, потому что он пошел в туалет, но когда тот не вернулся, он почувствовал, что что-то не так. Он пробрался в темноте в другую комнату, и благодаря слабому лунному свету из окон, разглядел забившуюся в угол фигуру. Это был Цинь Цзин, спрятавшийся в щели, словно призрак, что боится света. Мужчина просто сидел там, не потрудившись даже взять стул, спрятав голову между колен, всхлипывая и скуля потихоньку, не желая разбудить спящего. Он плакал так тихо, что Шэнь Ляншэн не распознал этого, пока не подошел ближе. Это был самый душераздирающий плач, что он когда-либо слышал.
Шэнь Ляншэн бросился к мужчине, спотыкаясь, так как свет был выключен. Когда же он, наконец, добрался до него, то потянулся, чтобы схватить и поднять, но Цинь Цзин продолжал жаться в угол, словно не желая, чтобы мужчина касался его. Только, когда Шэнь Ляншэн с силой вцепился в него, он начал говорить, так же, как животное воет за секунду до гибели: «Прости меня! Прости меня!»
Он чувствовал, что был только причиной всех несчастий Шэнь Ляншэна. Столько лет, столько событий и столько сожалений - все это хлынуло в его голову и угрожало потопить его. Он хотел бы порезать себя на тысячу кусочков, дабы искупить вину, но даже его жизни было недостаточно, чтобы отплатить мужчине. Цинь Цзин сожалел об этом всем своим существом. Он жалел, что небеса позволили мужчине повстречать его.
Он сожалел об их встрече.
«Как ты можешь такое говорить?!»
Оглушительный возглас был устрашающе громок в ночной тишине. Цинь Цзин застыл в испуге, и слезы его тоже прекратились. Конечно, эти двое изрядно спорили и ссорились по мелочам на протяжении всех этих лет, но никогда по-настоящему не дрались - Цинь Цзин ни разу не слышал, чтобы Шэнь Ляншэн говорил с ним таким тоном. Ошарашенный, он глазел на мужчину. Его волосы были растрепаны, а слезы и сопли текли по лицу. Мужчина в свои пятьдесят выглядел столь же жалко, сколь и пятилетний, когда слабо ухватился за край рубашки Шэнь Ляншэна.
«Не говори этого...» - Шэнь Ляншэн присел перед мужчиной, согнутая спина заставляла его выглядеть старым. Он взял руки мужчины в свои и погладил их. Выпустив тихий вздох, он стал отчитывать мужчину, словно ребенка, но логика, очевидно, покинула его:
«Ты не можешь так говорить. Я слишком стар для чего-то подобного. Никогда больше не говори так».
Примечания
Освобождение - термин, используемый в КНР относительно победы Коммунистической Партии над Гоминьданом в 1949 году.
Административный Совет - высший орган исполнительной власти 1949-1954 гг.
«В сорок у мужчины нет сомнений» - цитата из Аналектов Конфуция, книга вторая, глава четвертая.
Пять-анти Кампания - движение, основной целью которого был класс капиталистов. Указания намеренно давались неясные, так что были возможны любые обвинения в преступлениях. Пять анти: 1.Взяточничество 2.Хищение госсобственности 3.Уклонение от уплаты налогов 4.Обман по государственным контрактам 5.Кража государственной экономической информации
Земельные реформы - попытка перераспределения земли между фермерским классом, которая привела к гибели миллиона частных землевладельцев.
Строки о финиковых деревьях взяты из рассказа Лу Синя «Осенняя ночь», сентябрь 1924 года.
Анти-правое движение - серия кампаний 1957-59 гг., предполагаемой целью которых была очистка реакционеров. На деле же любой, кто выражал идеи противоположные правительственным, обычно за капитализм и против коллективизма, подвергался гонениям. Об образцовых реакционерах: для организаций, в данном случае - фабрики, могла существовать определенная квота «правых» (реакционеров), о которых полагалось доложить и подвергнуть преследованию в качестве примера на будущее. Эти люди, помеченные как «образцовые реакционеры», зачастую были теми из группы, кто отвечал наибольшему числу критериев, кто больше всех выделялся или случайно сделал что-либо, что могло рассматриваться как анти-коммунистическое.
Большой скачок - экономическая и политическая кампания в Китае с 1958 по 1960 год, нацеленная на укрепление индустриальной базы и резкий подъём экономики страны и имевшая трагические последствия для китайского народа.
Великий китайский голод - период с 1959 по 1961 годы, когда от массового голода в Китайской Народной Республике, только по правительственным данным, погибло около 15 миллионов человек (по другим источникам - до 36 миллионов). В Китае данную трагедию часто именуют «Три года стихийных бедствий», или также «Три горьких года». Однако исследователи считают, что голоду в большей степени способствовали социально-политические изменения в стране, нежели природные катаклизмы.
Сессии борьбы - форма публичного унижения и оскорбления, основанная на насильственной самокритике, использовалась во время Культурной Революции для выявления и гонения классовых врагов. Концепция представляла собой отступление от традиционной китайской идеи сохранения лица. Например: выступление перед коллегами (публикой) с признанием вины, написание самокритичных отчетов. Нередко на жертв сессии вешались деревянные таблички с их именами и обвинительными оскорблениями, иногда добавляли шутовские колпаки, стригли волосы и т.д.