Пульс ночи
Ты повернула голову, ловя его взгляд — тёмный, глубокий, с искрами, что зажглись ещё у озера и не гасли, даже сейчас. Он смотрел на тебя, и его губы дрогнули в слабой улыбке, но ты заметила, как его рука замерла, как будто он сдерживал себя. Ты придвинулась ближе, твоё бедро коснулось его, и тепло его кожи обожгло тебя, пробуждая мягкое, но настойчивое желание, что копилось весь день — в его взглядах, в касаниях у воды, в том, как он смеялся, когда собаки плескались рядом.
— Бодя, — шепнула ты, голос тихий, но тёплый, и твои пальцы скользнули по его груди, чувствуя тело под ладонью, твёрдость мускулов, что напряглись под твоим касанием. Он вдохнул резко, и его взгляд ушёл в сторону, к окну, где занавески колыхались от ветра, а потом вернулся к тебе — с тенью сомнения, что ты знала слишком хорошо.
— Ты устала, — сказал он, голос низкий, хриплый, с ноткой неуверенности, что редко пробивалась сквозь его силу. — День был длинный. Озеро, жара... Я не хочу тебя вымотать, ты же знаешь, как я могу. — Он замялся, и ты уловила в его словах старый страх — что он слишком груб, слишком много для тебя, что его огонь может обжечь, а не согреть. Ты покачала головой, приподнимаясь на локте, чтобы поймать его взгляд.
— Не устала, — ответила ты, голос мягкий, но твёрдый, и твоя ладонь легла ему на щеку, заставляя посмотреть на тебя. — Я хочу тебя, Бодя. Прямо сейчас. Ты — это всё, что мне нужно. — Ты наклонилась, твои губы коснулись его — нежно, почти невесомо, как летний ветер, и ты почувствовала, как его напряжение тает, как он сдаётся под твоим теплом, его дыхание дрогнуло, смешиваясь с твоим.
Он выдохнул, коротко, с лёгким дрожанием, и его рука скользнула по твоей спине, притягивая тебя ближе.
— Ты моё безумие, — пробормотал он, и в его голосе была улыбка, тёплая и чуть хриплая. Его пальцы нашли край твоей майки, медленно стянули её через голову, ткань зашуршала, падая на пол, и его взгляд прошёлся по твоей обнажённой коже — тёмный, голодный, но с той нежностью, что всегда пряталась в нём для тебя. Он наклонился, его губы коснулись твоей шеи, прошлись по шрамам у ключицы, оставляя влажные, горячие следы, и ты вздохнула, когда он задержался у основания шеи, слегка прикусив кожу, проверяя, как ты отзовёшься. — Ты пахнешь летом, — шепнул он, и его голос был низким, почти шёпотом, пока его руки скользили ниже, стягивая шорты вместе с бельём, пальцы задели твои бёдра, тёплые и чуть дрожащие, и он отбросил одежду в сторону, обнажая тебя полностью.
Его губы двинулись вниз, прошлись по твоей груди, задержались на каждом изгибе, лаская кожу мягкими, тёплыми касаниями, его язык скользнул по твоему соску, оставляя лёгкий жар, и ты выгнулась, чувствуя, как его дыхание становится горячим против твоего живота. Он опустился ещё ниже, раздвинув твои ноги, и его пальцы скользнули между ними, проверяя твою влажность — медленно, осторожно, но с лёгким нажимом, от которого ты выдохнула, прижимаясь к нему.
— Готова для меня, — шепнул он, и его губы коснулись внутренней стороны твоего бедра, оставляя дразнящий след, прежде чем он поднялся обратно, его глаза поймали твои, полные огня и чего-то мягкого, что было только для тебя.
Он вошёл в тебя медленно, аккуратно, его тело напряглось, когда головка раздвинула тебя, и ты ощутила, как он заполняет тебя — тёплый, твёрдый, но сдержанный, каждый сантиметр растягивал тебя с лёгким жжением, что тут же сменялось теплом. Его толчки были мягкими, глубокими, каждый вход сопровождался его тихим выдохом, и он держал ровный, плавный темп, позволяя тебе чувствовать его полностью, как ты обхватываешь его всё сильнее. Ты вплела пальцы в его волосы — влажные, мягкие, пахнущие травой и водой, — и шептала его имя, пока он двигался, его руки обнимали твои бёдра, удерживая тебя нежно, но крепко.
— Ты моя, — выдохнул он, его голос дрожал от сдерживаемого желания, и ты кивнула, чувствуя, как волна нарастает — тихая, сладкая, как шёпот ветра за окном. Ты задрожала под ним, сжимая его внутри, твои ноги напряглись, и ты выдохнула его имя, когда жар разлился по телу, мягкий, но глубокий. Он последовал за тобой, его дыхание сорвалось в низкий, глухой стон, он вжался в тебя, кончая с тёплым пульсом внутри, его пальцы сжали твои бёдра чуть сильнее, пока он не замер, тяжело дыша.
Вы замерли, переплетённые, дыхание выравнивалось, и он откинулся на подушку, притянув тебя к себе. Его рука легла тебе на спину, пальцы гладили кожу, и вы лежали так, молча, слушая шорох листвы и далёкий лай собак. Но тишина длилась недолго — ты почувствовала, как его пальцы сжимают твою талию чуть сильнее, как его дыхание становится глубже, горячее, и жар в его глазах вспыхнул снова, знакомый, зовущий. Ты подняла взгляд, и он улыбнулся — тёмно, с той хищной искрой, что всегда означала бурю.
— Ещё? — спросил он, голос хриплый, с лёгкой насмешкой, но в нём была искра, что обещала больше. Его рука скользнула по твоему бедру, сжимая кожу, и ты кивнула, чувствуя, как желание снова разгорается внутри, острое и жадное.
— Да, — выдохнула ты, куснув его губу — не резко, а с намёком, и он зарычал тихо, притянув тебя ближе. — Но теперь грубее, как в Одессе, — добавила ты, и его глаза вспыхнули, тёмные и полные огня.
— С верёвками? — бросил он, и это был не вопрос, а обещание. Он встал с кровати, двигаясь с той хищной грацией, что всегда завораживала тебя, и достал из шкафа старую верёвку — грубую, пахнущую деревом, её текстура шершавая под его пальцами. Он вернулся, глядя на тебя с вызовом, но с той теплотой, что говорил, что он знает тебя.
— Руки за спину, — сказал он, голос низкий, с ноткой приказа, но он ждал, пока ты кивнёшь, проверяя, что ты с ним.
Ты перевернулась на живот, отдаваясь этому ритму, и он шагнул к тебе, но прежде чем связать, схватил твои запястья и впечатал их в матрас так, что кости хрустнули, его дыхание обожгло твою шею. Ты почувствовала, как его тело давит на твоё, не оставляя шанса вырваться, но его взгляд поймал твой — тёмный, горящий, с вопросом.
— Как? — спросил он, держа тебя крепко, но ожидая, его пальцы чуть ослабили хватку, проверяя твою готовность.
— Жёстко, — выпалила ты, выгибаясь под ним, и он ухмыльнулся — жёстко, но с той искрой в глазах, что говорил, что он хочет этого не меньше тебя.
Он связал твои руки за спиной — туго, верёвка впилась в кожу, оставляя жжение, и ты ощутила её грубую текстуру, пока он затягивал узел, его пальцы двигались быстро, но точно, проверяя, чтобы не пережать. Его руки скользнули по твоим плечам, вниз по спине, и он раздвинул твои ноги шире, его губы прошлись по твоей пояснице, оставляя горячие, влажные следы, пока он не добрался до внутренней стороны бёдер. Его пальцы скользнули между ними, проверяя твою влажность — настойчиво, с лёгким нажимом, и он хмыкнул, чувствуя, как ты отзываешься.
— Ещё не всё, — прорычал он, и его пальцы вошли в тебя — два, твёрдые, уверенные, раздвигая тебя с лёгким напором, что заставил тебя выдохнуть его имя.
Он играл с тобой, меняя темп — то медленно, глубоко, позволяя тебе чувствовать каждый изгиб его пальцев внутри, как они скользят, растягивая тебя, то быстро, резко, с короткими толчками, что заставляли твои бёдра дрожать, а спину выгибаться сильнее, пока ты не застонала, вцепившись зубами в простыню.
— Бодя, давай, возьми меня уже. — выдохнула ты, и он наклонился ближе, его дыхание обожгло твою спину, а пальцы замедлились на миг, дразня, проверяя, как ты пульсируешь вокруг них.
— Ты течёшь для меня, — хрипло бросил он, и ты почувствовала, как его голос отдаётся в тебе, усиливая жар. Он вытащил пальцы, оставив тебя пустой, и тут же хлопнул по твоей коже — резко, с глухим звуком, что разнёсся по комнате, и ты вскрикнула, выгибаясь ещё сильнее.
Он вошёл в тебя одним ударом — грубым, резким, без паузы, его тело напряглось, когда он вбился в тебя до предела, и ты задохнулась, рванувшись под ним от силы, с которой он заполнил тебя целиком, растянув до жжения, что тут же сменилось жаром. Верёвка натянулась, врезаясь в запястья, и он начал двигаться — быстро, яростно, каждый толчок был глубоким, с глухим стуком его бёдер о твои, кровать затрещала под напором, ударяясь о стену. Его рука схватила твои волосы, рванула их назад, заставляя выгнуться, и ты застонала громче, чувствуя, как он вбивается в тебя с хаотичным, звериным темпом, что рвал тебя изнутри.
— Вот так, да? — прорычал он, и ты кивнула, задыхаясь, когда его зубы впились в твою шею, оставляя багровый след, а его пальцы сжали твою кожу сильнее, зная, как это тебя заводит.
— Сильнее! — выкрикнула ты, и он зарычал, ускоряясь, его пальцы впились в твои бёдра, оставляя багровые пятна, ногти процарапали кожу. Пот стекал по его груди, капли падали на твою спину, горячие и солёные, и ты ощущала его силу — мускулы, что напрягались с каждым толчком, шрамы, что тёрлись о твою кожу. Его другая рука сжала твою шею, с той точностью, что доводила тебя до дрожи, и ты крикнула, отдаваясь этому жару, чувствуя, как он знает тебя — каждую точку, каждый предел.
— Ты моя, — прорычал он, голос сорвался в хрип, и его толчки стали беспощадными, но он держал ритм, зная, как довести тебя до края. Ты сорвалась первой — волна накрыла тебя резко, жгуче, тело задрожало под ним, ты сжала его внутри так сильно, что твои ноги подкосились, и ты выкрикнула его имя, теряя себя в этом огне, дыхание сбилось в судорожный стон, а жар разлился по венам. Он рванулся за тобой, его мускулы напряглись до предела, пот стекал по его лицу, капая на твою спину, и он вжался в тебя, кончая с низким, сорванным рыком, его освобождение пульсировало внутри, горячее и сильное, пока он не замер, тяжело дыша, его тело дрожало от напряжения, а пальцы всё ещё сжимали твои бёдра.
Он развязал верёвку одним движением, бросил её на пол с глухим стуком, и вы рухнули на кровать, дыхание рвалось из груди, кожа блестела от пота. Его рука легла тебе на спину, пальцы прошлись по следам от верёвки, мягко, успокаивающе, и ты повернулась к нему, ловя его взгляд — тёмный, но теперь мягкий, полный того, что словами не скажешь. Он притянул тебя к себе, его губы нашли твои — нежно, с той теплотой, что всегда приходила после, и ты почувствовала, как его дыхание смешивается с твоим.
— Всё хорошо? — спросил он, голос хриплый, но мягкий, и его пальцы гладили твои запястья, проверяя кожу там, где верёвка оставила багровые полосы. Его глаза смотрели на тебя с заботой, и ты кивнула, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тепло обволакивает тебя.
— Да, — ответила ты, голос сиплый, но тёплый, и твоя ладонь легла ему на грудь, ощущая, как успокаивается его сердце — сильное, живое, твоё. Он наклонился, его губы нашли твоё плечо, прошлись языком по багровому следу от укуса, залечивая его теплом, и ты вздохнула, отдаваясь этому ощущению.
— Ты моя, — шепнул он, с улыбкой, что была только для тебя, и его рука поднялась к твоему лицу, большой палец провёл по твоей щеке, убирая прядь волос, что прилипла от пота. Ты улыбнулась, слабая, но настоящая, и потянулась к нему, коснувшись его губ своими — мягко, медленно, как дыхание.
— И ты мой, — шепнула ты, и твои пальцы вплелись в его волосы — влажные, мягкие, пахнущие летом и им. Он ответил, притянув тебя ближе, его рука легла тебе на спину, гладя кожу там, где ещё ныли следы его хватки, но теперь это было ласково, почти невесомо.
Вы лежали, переплетённые, кожа к коже, и он уткнулся носом в твою шею, вдохнув твой запах — пот, соль, ты.
— Не отпущу тебя, — пробормотал он, голос низкий, но полный тепла, и его губы коснулись твоего виска, мягко, как обещание. Его рука нашла твою, пальцы переплелись с твоими, тёплые и сильные, и он сжал их — не до боли, а так, чтобы ты почувствовала, что он здесь.
— И не надо, — ответила ты тихо, прижимаясь к нему, и твоя ладонь легла ему на грудь, чувствуя ровный ритм его сердца. Он натянул простыню на вас, неумело, но заботливо, и его другая рука легла тебе на талию, обнимая, как щит. Ветер из окна холодил кожу, унося запах пота и страсти, и вы лежали, слушая друг друга — его дыхание, твои тихие вздохи, шорох листвы за окном.
— Спи, — сказал он тихо, губы коснулись твоего лба, мягко, как перо, и ты кивнула, закрывая глаза. Тело ныло — сладко, болезненно, как после бури, но это было напоминание о нём, о вас, и сон накрыл вас мягко, как одеяло, унося в темноту, где не было теней — только тепло, шрамы, что связывали вас, и нежность, что расцвела после всего.
Летнее утро разгоралось всё ярче, солнечные лучи пробивались сквозь тонкие занавески, заливая комнату мягким золотым светом, отбрасывая длинные тени на деревянный пол, потёртый временем. Шорох ветра за окном смешивался с далёким, чуть хриплым пением утренних птиц, а в воздухе витал слабый запах травы и воды, принесённый ночной прохладой. Ты лежала рядом с Богданом, чувствуя тепло его тела, его руку, что всё ещё покоилась на твоей талии, пальцы лениво гладили кожу, оставляя еле заметный след на уже ноющей от вчерашнего тела. Тело ныло — сладко, болезненно, с отголосками его грубых касаний, верёвок и жара, что выжгли в тебе ночь, но это ощущение было живым, как и он, лежащий рядом с растрепанными тёмными волосами, падающими на лоб неровными прядями, влажными от сна, и сонной, почти мальчишеской улыбкой, что смягчала резкие линии шрамов на его лице — старых, выцветших, но всё ещё заметных в утреннем свете.
Он шевельнулся, потянулся, мускулы проступили под кожей, шрамы на груди и руках натянулись на миг, подчёркивая их грубую текстуру, и упал обратно на подушку с тихим выдохом, простыня соскользнула ниже, обнажая загар, что он успел схватить за лето, и тёмные волосы на груди, чуть влажные от пота.
— Доброе утро, Т/ишуль, — сказал он, голос хриплый от сна, но тёплый, как солнечный свет, что ложился полосами на смятую ткань простыни, оставляя блики на его коже. Его улыбка была мягкой, почти невесомой, и он посмотрел на тебя, чуть прищурив тёмные глаза с длинными ресницами от утреннего света, пробивающегося в щель между шторами, отчего в его зрачках мелькали золотые искры.
— Доброе... — ответила ты, голос тихий, растерянный, потому что это утро казалось слишком спокойным после вчерашней бури страсти, оставившей следы на твоей коже и в памяти. Ты смотрела на него, пытаясь совместить этого сонного, расслабленного Богдана с тем, кто ночью сжимал тебя до дрожи, оставляя багровые отметины, которые теперь проступали под воротником его кофты, что ты натянула на себя. Кофта пахла им — смесью его кожи, лета и слабого аромата травы от озера, где вы были вчера.
— Как спалось? — спросил он, взгляд ясный, но ленивый, тёмные глаза следили за тобой с утренней нежностью, пока его пальцы скользили по твоей талии, касаясь мест, где ещё вчера он вдавливал кожу до багровых пятен, теперь чуть побледневших, но всё ещё горячих на ощупь. Его рука была тёплой, с мозолями на ладони, которые ты чувствовала даже через ткань, и это касание было мягким, почти невесомым, в отличие от вчерашней силы.
— Хорошо, — сказала ты, голос дрогнул, но в нём была правда. Ты потянулась, чувствуя, как мышцы тянутся, а запястья саднят от грубой текстуры верёвки, оставившей красные полосы, чуть припухшие и тёмные по краям, и поймала его взгляд — он смотрел на эти следы с тенью вины, что тут же сменилась теплом, когда он заметил, как ты не отводишь глаз. Его брови слегка сдвинулись, но уголки губ приподнялись, выдавая смесь заботы и лёгкой гордости.
— Ты красивая утром, — сказал он, голос стал ниже, с той хрипотцой, что цепляла тебя за живое, и в нём сквозила мягкость, которую он редко показывал кому-то ещё. Он придвинулся ближе, его рука скользнула по твоему бедру, пальцы прошлись по коже, тёплые и чуть шершавые от старых мозолей, и он наклонился, поцеловав плечо там, где багровый след от его зубов всё ещё темнел, проступая сквозь тонкую кожу. Поцелуй был мягким, почти виноватым, оставляя за собой лёгкий жар, и ты почувствовала, как его дыхание, тёплое и чуть неровное, коснулось твоей шеи.
— Ты тоже ничего, — ответила ты, и в голосе мелькнула улыбка, слабая, но искренняя. Твоя ладонь легла ему на грудь, чувствуя ровный ритм его сердца под твёрдой кожей, тёплой и чуть влажной от утренней духоты, и ты провела пальцами по шраму у ключицы — старому, глубокому, с неровными краями, который ты увидела впервые. Он был широким, но коротким, тянулся чуть ниже ключицы, с неровной поверхностью, будто зарубленный топором, бледный на фоне загара, с мелкими белыми точками от швов, давно затянувшихся. Ты замерла, пальцы задержались на нём, ощущая его грубую текстуру, чуть втянутую и твёрдую, и посмотрела на Богдана, вопросительно приподняв бровь.
— Это что такое? — спросила ты тихо, голос был мягким, но с ноткой любопытства, пока твои пальцы обводили шрам, чувствуя, как он выделяется под кожей, неровный и чуть холодный на ощупь. — Я его раньше не замечала.
Он глянул вниз, на твою руку, и его улыбка стала чуть шире, но в глазах мелькнула тень — не веселье, а что-то вроде лёгкой задумчивости, быстро сменившейся привычной насмешкой.
— Этот? — сказал он, и его голос стал ниже, с лёгким хмыканьем, пока он потёр шею свободной рукой, и щетина зашуршала под пальцами.
— Лет девять назад, в деревне у деда. Рубил дрова, а топор соскочил — старый был, ручка треснула, и я не успел увернуться. Чиркнул прямо тут, чуть грудь не раскроил. — Он кивнул на шрам, чуть сжав губы, и его пальцы коснулись того же места, пересекась с твоими, тёплые и чуть дрожащие от утреннего кофе. — Кровища хлестала, как в фильмах.
Ты нахмурилась, представляя деревенский двор, запах свежесрубленного дерева и ржавый топор, впивающийся в него, и твои пальцы дрогнули на его коже, ощущая холодок от его слов. — И как ты выжил? — спросила ты, голос стал тише, почти шёпотом, и ты посмотрела ему в глаза, ища в них что-то, что смягчило бы эту картину, но его взгляд был спокойным, чуть отстранённым.
— Дед меня спас, — ответил он, и его смех был коротким, сухим, с ноткой тепла. — Зажал рану тряпкой, пока сосед на машине не приехал. В больнице зашивали, врач сказал, что ещё бы пара сантиметров — и сердце задело бы. Дед потом мне новый топор купил, сказал, чтоб больше не брал его рухлядь. — Он пожал плечами, и шрам чуть натянулся, словно оживляя его рассказ. — С тех пор дрова рублю аккуратнее.
— Дурак, — сказала ты, и твой голос стал чуть строже, но с теплом, пока ты снова провела пальцами по шраму, чувствуя его неровность и лёгкий жар его кожи. — Надо было сразу нормальный топор взять.
— Ага, теперь-то я умный, — сказал он, и его взгляд стал мягче, пока он перехватил твою руку, сжимая её пальцы своими. — Тогда был молодой, думал, всё нипочём. — Он поднёс твою руку к губам, поцеловав запястье там, где краснели следы от верёвки, и его губы оставили тёплый след. — У тебя свои отметины, у меня свои. Мои от топора, твои от меня.
— Твои от глупости, а мои от твоей силы, — ответила ты, и твой голос стал мягче, с лёгкой насмешкой. Ты толкнула его локтем, и он качнулся, хмыкнув, его волосы упали на глаза.
— Сила — это тоже талант, — сказал он, и его тон стал игривым, пока он смотрел на тебя, лёжа на боку, подперев голову рукой. — Хочешь ещё историю? Или добавим тебе шрамов, чтобы было что сравнить?
— Не наглей, — ответила ты, и твой смех смешался с его, лёгкий и утренний, пока солнце поднималось выше, заливая комнату теплом, а его шрам остался под твоими пальцами, как кусочек его прошлого, рассказанный с лёгкой улыбкой и тенью былой беспечности.
— Не болит? — спросил он, взгляд стал серьёзнее, пальцы чуть сжали твою руку, проверяя, не переборщил ли он вчера, пока его тёмные глаза вглядывались в твои, ища ответа. Его брови снова сдвинулись, и в уголках глаз появились мелкие морщинки от напряжения, но голос остался мягким, с ноткой тревоги, которую он пытался скрыть за привычной уверенностью.
— Нет, всё нормально, — ответила ты, и твои пальцы скользнули в его волосы, влажные от сна и утренней росы, что просочилась через приоткрытое окно, мягкие и чуть спутанные, пахнущие травой и чем-то терпким, его. Он улыбнулся шире и сел, простыня окончательно соскользнула, обнажая его торс — мускулистый, с россыпью мелких шрамов, которые он носил как медали, и тёмный загар, что делал его кожу почти бронзовой в утреннем свете.
— Пойдём жрать, — сказал он вдруг, голос стал бодрее, с лёгкой хрипотцой, и он потянулся ещё раз, хрустнув суставами, отчего кровать скрипнула под его весом. — А то я с голоду помру после вчера. — Он подмигнул, и его глаза сверкнули той знакомой искрой, что обещала что-то большее, но сейчас он держал её в узде. Ты засмеялась, лёгким, утренним смехом, чувствуя, как голод и правда шевелится в животе, подступая мягкой волной.
Ты встала с кровати, натянула его кофту — чёрную, чуть великоватую, с длинными рукавами, что сползали с плеч, обнажая запястья с красными следами от верёвки, чуть припухшими и багровыми по краям. Из-под воротника виднелись засосы на шее и ключицах — тёмные, неровные пятна, оставленные его губами и зубами, проступавшие сквозь бледную кожу, как напоминание о ночи. Кофта пахла им — смесью его кожи, лета и слабого аромата травы от озера, где вы были вчера, и ткань была мягкой, чуть выцветшей от частой стирки, но тёплой от его тела. Он поднялся следом, голый по пояс, без браслетов, что обычно закрывали шрамы на запястьях — старые, белёсые линии, которые он редко показывал миру, но с тобой не прятал. В этом утреннем свете он казался расслабленным, настоящим, с лёгкой тенью щетины на подбородке и растрепанными волосами, падающими на глаза. Ты поймала его взгляд, когда он заметил засосы, и он ухмыльнулся, но в глазах мелькнула нежность, смягчившая его резкие черты.
На кухне пахло подгоревшими тостами — он возился у старой плиты, чёрной от времени, с облупившейся краской по краям, пока ты сидела за столом, поджав ноги на деревянный стул с потёртой обивкой. Пол под ногами был прохладным, с мелкими трещинами, а за окном виднелся кусочек двора — трава, выгоревшая от солнца, и ржавый велосипед, прислонённый к забору. Он поставил перед тобой тарелку с тостами, намазанными густым клубничным джемом, чуть липким на вид, и сел напротив с кружкой чая, от которой поднимался лёгкий пар, смешиваясь с запахом кофе из кофеварки.
— Ну что, как тебе вчерашнее? — спросил он, откусывая тост, голос лёгкий, но с любопытством, пока крошки падали на стол, и он смахнул их небрежно ладонью.
— Бурно, — ответила ты, отпивая чай, горячий и чуть горький, обжигающий язык. — Но я выжила, так что ты не совсем зверь. — Ты улыбнулась, глядя на него поверх кружки, белой, с мелкой трещиной у ручки, и заметила, как его глаза блеснули от твоих слов.
— Это хорошо, а то я думал, что переборщил с верёвками, — сказал он, и его взгляд скользнул по твоим запястьям, где красные полосы проступали из-под рукавов, чуть воспалённые и тёмные по краям. Он нахмурился на миг, но тут же расслабился, откусывая ещё кусок тоста. — Но ты держалась как достойно.
— Пришлось, с тобой иначе нельзя, — ответила ты, и твой голос стал мягче, с лёгкой насмешкой, пока ты размазывала джем по хлебу кончиком ножа. — А ты сам-то как? Не устал меня укрощать?
— Устал, но в кайф, — сказал он, улыбнувшись шире, и его зубы мелькнули в утреннем свете, чуть неровные, но белые. — Слушай, а давай запишем видео? Летсплей, ты, я, и какая-нибудь дурацкая игра. На моём компе, у него камера лучше.