~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Ты прижалась к нему, чувствуя, как тепло его тела перетекает в тебя, как его дыхание смешивается с твоим. Слёзы всё ещё стекали по твоим щекам, но теперь они были лёгкими, почти невесомыми, словно последние капли дождя перед тем, как небо проясняется. Богдан обнял тебя крепче, и его пальцы скользнули по твоему предплечью, задержавшись на шрамах — не случайно, а так, будто он хотел запомнить их тепло, их текстуру, их историю. Ты положила голову ему на плечо, и в этот момент кухня с её мягким светом, остывающим чаем и спящими собаками стала больше, чем просто местом. Это был ваш мир — маленький, хрупкий, но нерушимый.

— Знаешь, — начал он, и голос его был тихим, почти шепотом, как будто он боялся спугнуть этот момент, — я иногда думаю, что мы с тобой — как два куска разбитого стекла. Острые, рваные, никому не нужные. Но если их сложить вместе, они вдруг начинают держать свет. Не идеально, не ровно, но... красиво. По—своему.

Ты улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как его слова оседают где—то глубоко внутри, там, где раньше была только тишина. Ты подняла взгляд, посмотрела на него — его глаза всё ещё блестели, но в них было что—то новое, что—то, что ты не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой. Это была не просто нежность или понимание — это была сила, которая рождается, когда два человека перестают прятаться друг от друга.

— Красиво, — повторила ты, и твой голос дрогнул, но не от слабости, а от того, что ты наконец позволила себе это сказать. — Я раньше думала, что мои шрамы — это уродство. Что они — как пятна, которые я не могу смыть. На предплечье, на плече, на ногах — я их прятала, потому что боялась, что люди увидят не меня, а только их. Но ты... ты смотришь на них, и я вижу в твоих глазах не жалость. Ты видишь меня. И я начинаю видеть себя через тебя.

Он выдохнул, и его рука сжала твою чуть сильнее, как будто он хотел убедиться, что ты настоящая, что ты здесь. Его пальцы скользнули к твоему плечу, к тем глубоким линиям у ключицы, и он провёл по ним кончиками пальцев — осторожно, но уверенно, как будто читал книгу, которую знал наизусть.

— Я вижу тебя, — сказал он, и в его голосе была твёрдость, смешанная с чем—то мягким, почти уязвимым. — Не шрамы, а тебя. Они — это только часть, как мои. Я смотрю на твои линии — на руках, на плече, на ногах — и вижу не уродство. Вижу, как ты боролась. Как ты вставала. Как ты осталась. И я горжусь тобой за это. Не потому, что ты должна кому—то что—то доказывать, а потому, что ты — это ты. И я хочу, чтобы ты это знала.

Его слова ударили тебя, как волна — не резко, но глубоко, и ты почувствовала, как что—то внутри тебя, давно сжатое, начинает расправляться. Ты отстранилась чуть, чтобы посмотреть ему в глаза, и в этот момент свет лампы поймал его лицо — растрёпанные волосы, влажные от слёз щёки, шрамы на запястьях, открытые, как книга, которую он больше не боялся показать. Ты провела рукой по его запястью, чувствуя под пальцами неровности кожи, надпись "Ты", вырезанную не для кого—то, а для него самого — и теперь, может быть, для вас обоих.

— Я знаю, — прошептала ты, и слёзы снова подступили, но ты не стала их сдерживать. — Я знаю это, потому что ты рядом. Ты показал мне свои шрамы, и я перестала бояться своих. На предплечье — где я держалась, на плече — где я кричала, на ногах — где я вставала. Они — это не стыд, Бодя. Они — это я, которая выжила. И ты — ты, который выжил. Мы не просто куски стекла. Мы... мы как звёзды, которые светят через трещины.

Он улыбнулся — не широко, не для кого—то, а только для тебя, и в этой улыбке была вся его боль, вся его сила, вся его любовь. Он наклонился и коснулся губами твоего лба, задержавшись на секунду, и ты почувствовала, как его дыхание согревает твою кожу. Это не было поцелуем в привычном смысле — это было обещание, молчаливое, но громче любых слов.

— Звёзды через трещины, — повторил он, отстраняясь, и его голос был тёплым, как чай, который вы так и не допили. — Мне нравится это. Мы не святые, мы вырезанные из одной тьмы, но мы светим. И я хочу, чтобы мы светили вместе. Здесь, дома, с собаками, с чаем, с нашими шрамами. Завтра на озере, послезавтра где—то ещё. Просто... вместе.

Ты кивнула, чувствуя, как его слова оседают в тебе, как семена, которые начинают прорастать. Ты придвинулась ближе, положив голову ему на грудь, и услышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, живо. Твоя рука легла на его запястье, пальцы переплелись с его, и шрамы — твои и его — соприкоснулись, как линии на карте, которая привела вас друг к другу.

— Вместе, — согласилась ты, и голос твой был тихим, но уверенным. — Я хочу этого, Бодя. Хочу домой — не просто в эту квартиру, а к тебе. К нам. Где мы не прячем шрамы, не прячем слёзы, не прячем себя. Где мы живём — через них, с ними, поверх них.

Он обнял тебя обеими руками, притянув к себе так, что между вами не осталось ни воздуха, ни расстояния. Его подбородок упёрся в твою макушку, и ты почувствовала, как он вдыхает запах твоих волос — простой, домашний, настоящий. Собаки заворочались на ковре, одна из них тихо тявкнула во сне, и вы оба невольно рассмеялись — коротко, но искренне, как будто этот звук стал последней нотой в мелодии вашего вечера.

— Тогда давай жить, — сказал он, и в его голосе было всё — боль, надежда, любовь, усталость, сила. — Прямо сейчас. С этого дивана, с этого чая, с этих шрамов. Мы не святые, мы вырезанные из одной тьмы, но мы здесь. И этого достаточно.

Ты подняла голову, посмотрела на него, и в его глазах было отражение твоих собственных — не идеальных, не святых, но живых. Ты улыбнулась, чувствуя, как слёзы высыхают на щеках, оставляя только тепло.

— Достаточно, — повторила ты, и это слово стало вашим обетом — не громким, не торжественным, а простым, как дыхание.

Вы ещё немного посидели на диване, обнявшись, пока тишина дома не стала почти осязаемой. Чай давно остыл, собаки дремали у порога, и свет лампы начал казаться слишком мягким, слишком сонным. Ты посмотрела на Богдана — его глаза были полузакрыты, усталость проступала в каждой линии его лица, но он всё ещё держал твою руку, словно боялся отпустить.

— Пойдём спать? — тихо спросила ты, и голос твой был мягким, как одеяло, которым хотелось укрыться.

Он кивнул, чуть улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для тебя, — и поднялся, протягивая тебе руку. Вы вместе убрали кружки в раковину, выключили свет на кухне, и собаки, лениво потянувшись, поплелись за вами в спальню. Комната встретила вас полумраком — только слабый свет луны пробивался сквозь занавески, рисуя на полу тонкие полосы. Вы переоделись в тишине, не говоря ни слова, но каждый взгляд, каждое случайное касание было продолжением того, что вы сказали друг другу на кухне.

Ты легла первой, натянув одеяло до подбородка, и Богдан устроился рядом, придвинувшись так близко, что ты чувствовала тепло его тела. Его рука нашла твою под одеялом, пальцы переплелись, и шрамы на ваших запястьях снова соприкоснулись — как тайный код, понятный только вам. Ты закрыла глаза, слушая его дыхание, которое становилось всё ровнее, всё глубже. Сон пришёл быстро, унося тебя в мягкую темноту, где не было ни шума Киева, ни интернета, ни прошлого — только покой.

Но Богдану сон не принёс того же умиротворения.

Ему снилась пустота. Не та привычная тьма, из которой он вырезал себя шрамами, а другая — холодная, вязкая, как смола, обволакивающая всё вокруг. Он стоял посреди неё, и звук его шагов глох, растворяясь в этой бесконечной тишине. Вдалеке мелькнула тень — знакомая, но чужая, и сердце его сжалось от предчувствия.

Это была ты. Но не та ты, что лежала рядом с ним сейчас, с шрамами на предплечье и плече, с теплом в голосе и слезами облегчения на щеках. Это была другая ты — с холодным взглядом, с улыбкой, острой, как лезвие, которым он когда—то резал себя. Ты стояла перед ним, и в руках твоих что—то блестело. Он пригляделся — это было кольцо. Не настоящее, а символическое, то самое "кольцо доверия", как он однажды в шутку назвал браслет, который бросил на заправке в ту ночь, когда решил больше не молчать. Теперь оно было в твоих руках, и ты вертела его между пальцами, словно игрушку.

— Ты слабый, Бодя, — сказала ты, и голос твой был не твой — резкий, насмешливый, чужой. — Думаешь, твои шрамы что—то значат? Они ничего не стоят. Ты ничего не стоишь. Открыл их, показал мне, а я... я просто смеюсь.

Он хотел что—то сказать, но горло сжалось, как будто пустота вокруг сдавила его изнутри. Ты шагнула ближе, и свет — откуда он взялся в этой тьме? — упал на твоё лицо, высвечивая глаза, полные презрения. Ты подняла руку, и кольцо упало к его ногам, звеня на невидимом полу, как колокол, отмеряющий конец.

— Я ухожу, — сказала ты, и каждое слово било, как удар. — Ты думал, что я останусь? С тобой? Со всей твоей тьмой? Ты жалок, Богдан. Прощай.

Ты повернулась и пошла прочь, и тень твоей фигуры растворялась в пустоте, оставляя за собой только эхо смеха — холодного, безжалостного, высмеивающего всё, что он тебе показал, всё, что он открыл. Он смотрел на кольцо у своих ног, и оно вдруг начало темнеть, ржаветь, рассыпаться в пыль, как будто само доверие, которое он вложил в него, умирало. Пустота сгустилась, и он почувствовал, как она тянет его вниз, в ту тишину, которую он однажды бросил на заправке, но которая теперь вернулась, чтобы забрать его обратно.

Он закричал — беззвучно, потому что голоса не было, — и его руки задрожали, шрамы на запястьях загорелись, как раскалённые нити. Надпись "Ты" проступила кровью, но это была не его кровь — это была твоя насмешка, вырезанная на его коже заново. Он упал на колени, пытаясь схватить пыль, оставшуюся от кольца, но она ускользала сквозь пальцы, и тьма сомкнулась над ним, как крышка гроба.

Богдан резко открыл глаза, и воздух ворвался в его лёгкие с хрипом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудную клетку. Он лежал в темноте спальни, и первое, что он почувствовал, — твоё тепло рядом. Ты всё ещё спала, дыхание твоё было ровным, спокойным, а рука лежала на его груди, там, где сердце билось, как пойманная птица. Он посмотрел на тебя — на твои закрытые глаза, на шрамы, едва видимые в лунном свете, пробивающемся сквозь занавески, — и понял, что это был сон. Просто сон. Но пустота всё ещё звенела в его ушах, а тень твоего ухода стояла перед глазами, как призрак.

Он осторожно сжал твою руку, боясь разбудить, но нуждаясь в этом прикосновении, чтобы убедиться, что ты здесь, что ты настоящая. Его взгляд упал на свои запястья — шрамы были на месте, надпись "Ты" не кровоточила, не горела. Но кольцо из сна — его пыль — всё ещё чувствовалось на кончиках пальцев, и он не мог избавиться от ощущения, что где—то в глубине его души эта тьма всё ещё ждёт, готовая вернуться.

Богдан оставил дверь ванной приоткрытой — не специально, просто рука дрогнула, когда он её закрывал, и защёлка не сработала. Свет из ванной падал тонкой полосой на пол спальни, но ты этого не замечала, всё ещё погружённая в глубокий сон. А он стоял у раковины, сжимая края холодной керамики, и смотрел на своё отражение, которое начало искажаться под напором тени из сна. Вода стекала по его лицу, капала в раковину, но холод не помогал — тьма внутри росла, шептала, смеялась твоим голосом, но не твоим.

Включил свет — резкий, белый, режущий глаза. Зеркало отразило его лицо: растрёпанные волосы, тени под глазами, напряжённые скулы. Он выглядел так, будто не спал вовсе, будто та пустота из сна уже начала выедать его изнутри. Он открыл кран, подставил ладони под струю холодной воды и плеснул её себе на лицо. Вода стекала по щекам, капала с подбородка, но вместо облегчения принесла только новый холод — тот, что пробирался под кожу, смешиваясь с той тенью, что притаилась в его мыслях. Он смотрел на своё отражение, и вдруг ему показалось, что оно дрогнуло — не он, а его тень в зеркале. Она стала гуще, темнее, словно начала отделяться, обретая форму. Голос из сна — твой голос, но не твой — снова зазвучал в его голове:

— Ты слабый, Бодя. Ты ничего не стоишь.

Он сжал края раковины так сильно, что костяшки побелели, и опустил взгляд на свои запястья. Шрамы смотрели на него — старые, выцветшие, но живые, как напоминание о том, кем он был. Надпись "Ты" казалась ярче в этом свете, но теперь она не грела — она жгла, как обвинение. Мысли начали кружиться, сначала медленно, потом всё быстрее, заполняя голову сомнениями, густыми и липкими, как та пустота из сна.

"А что, если она права? Что, если я слабый? Открыл ей всё, показал шрамы, душу наизнанку вывернул, а вдруг это ничего не значит? Вдруг она уйдёт — не во сне, а наяву? Вдруг я не стою её?"

Он сжал кулаки, и пальцы задрожали — знакомое чувство, которое он не испытывал уже давно. Желание вспыхнуло внутри, острое и болезненное — резать. Снова. Прямо сейчас. Провести линию по коже, чтобы выпустить эту тень, чтобы доказать себе, что он ещё здесь. Он уставился на свои запястья, и шрамы будто заговорили с ним, шепча о старой боли, о старом спасении. Ванная начала сужаться, стены давили, а тень в зеркале росла, поглощая свет.

Его взгляд упал на ящик под раковиной. Там лежали старые бритвы — не новые, тупые, но достаточно острые. Руки сами потянулись к ручке ящика, пальцы дрожали, а голос в голове смеялся всё громче:

— Ты жалок, Богдан. Слабый. Сделай это.

Ящик открылся с тихим скрипом, и он взял бритву в руку. Шрамы на запястьях горели, надпись "Ты" пульсировала, и тень в зеркале смеялась, становясь всё ближе. Его душа металась в сомнениях, он не знал что ему стоит делать. С одной стороны, так хочется, что бы эта тьма осталась где то там, далеко, а с другой — хочется её выпустить.

— Нет, Кирса...— сказал он слегка отбрасывая бритву от себя и отходя к углу комнаты смотря нас свое отражение в зеркале.— Ты не сделаешь этого...— продолжал говорить он, убеждая себя в том, что это не выход из ситуации. Когда лопатки почувствовали обжигающий холод кафеля парень сполз по стенке закрывая лицо руками. У него пошли слёзы.

Но в этот момент дверь скрипнула — тихо, почти не слышно, но достаточно, чтобы он замер. Ты стояла в проёме, сонная, с растрёпанными волосами и глазами, ещё не вполне проснувшимися. Свет из ванной падал на тебя, высвечивая шрамы на твоём предплечье, проступавшие из—под закатанного рукава толстовки. Ты моргнула, пытаясь понять, что происходит, а потом взгляд твой упал на его руку — на бритву, на Богдана, который сидит в углу с замкнутым лицом и руками. До тебя всё дошло.

— Бодя? — голос твой был хриплым от сна, но в нём не было ни холода, ни насмешки — только тревога, настоящая, живая. Ты шагнула вперёд, и тень в зеркале дрогнула, как будто твоё присутствие начало её разгонять. — Что ты делаешь?

Он открыл рот, но слова застряли в горле и он вдруг почувствовал, как стыд и страх смешиваются с той пустотой, что гнала его сюда. Его пальцы вплелись в собственные волосы, сжимая локоны между ними, чуть ли не вырывая. Он хотел спрятать лезвие, спрятать себя, но ты уже была рядом, твоя рука легла на его руку— мягко, но твёрдо, останавливая его.

— Отпусти, — сказала ты тихо, и в голосе твоём была не команда, а просьба. Ты смотрела на него, и в твоих глазах не было презрения, как в том сне, — только боль, смешанная с чем—то тёплым, что он не мог назвать. — Бодя, посмотри на меня.

Он медленно поднял взгляд, опуская руки. Свет залил его лицо: красные глаза от слёз, мокрые щеки и слёзы что стекали по них. Ты положила руку на его запястья, твои пальцы легли на его шрамы, и тепло твоей кожи было как удар тока, выдернувший его из той тени, что почти поглотила его. Ты присела, что бы стать ещё ближе, и свет ванной осветил твоё лицо — настоящее, не то, что он видел во сне.

— Это сон? — выдохнул он, и голос его был хриплым, как будто он кричал всю ночь. — Ты... ты не ушла?

Ты нахмурилась, но потом поняла, и твои глаза расширились от осознания. Ты сжала его руку сильнее, второй рукой коснувшись его щеки, мокрой от воды и пота.

— Нет, я здесь, — сказала ты, и голос твой дрожал, но был твёрдым. — Я не ушла, Бодя. Я не уйду. Что бы ни было в твоей голове, это не я. Это не мы.

Он смотрел на тебя, и тень в зеркале начала растворяться, смех затихал, а пустота отступала под напором твоих слов, твоего тепла.

— Расскажи мне, — попросила ты, и в твоих глазах блестели слёзы, но ты не дала им упасть. — Что ты видел? Почему ты здесь, с этим?

Он вдохнул, и воздух был острым, но уже не холодным. Он смотрел на тебя — на твои шрамы, такие же, как его, на твои руки, которые держали его, на твоё лицо, которое было настоящим, а не тенью из сна. И медленно, рвано, он начал говорить — о пустоте, о кольце, о твоём смехе, о том, как ты уходила, высмеивая его слабость. Его голос дрожал, но он не останавливался, и ты слушала, не перебивая, только сжимая его руку всё сильнее.

Когда он закончил, ты выдохнула и прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. Ваши шрамы — на запястьях, на предплечьях — соприкоснулись, и это было как мост, соединяющий вас через ту тьму, что он видел.

— Ты смог, Кирса...— сказала ты поглаживая его шрамы подушечками пальцев. — Посмотри, ты смог вырваться.— убирая руку что—бы показать чистую кожу без ран продолжала ты.

— Но эта тьма, ты...— дыхание было прерывистым и тяжелым, он никак не мог оклематься и принять то что это был сон.

— Это не я, — прошептала ты. — Я не смеюсь над тобой. Я не ухожу. Мы не святые, мы вырезанные из одной тьмы, помнишь? Я здесь, с тобой, с нашими шрамами. И я не дам тебе вернуться туда, где ты один.

Он кивнул, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но теперь это были не слёзы страха — это было облегчение. Он обнял тебя, притянув к себе, и вы сидели так, на холодном полу ванной, пока тень окончательно не исчезла, оставив только вас — настоящих, живых, вместе. Ты подняла голову, посмотрела на него, и в твоих глазах было что—то большее, чем просто тепло — это была сила, которую вы оба нашли друг в друге.

— Пойдём обратно, — сказала ты тихо, вставая и протягивая ему руку. — Домой, в нашу кровать. Вместе.

Он взял твою руку, чувствуя, как твои пальцы переплетаются с его, и шрамы снова соприкоснулись — не как раны, а как нити, связывающие вас. Вы выключили свет в ванной, оставив бритву лежать на раковине, и вернулись в спальню. Собаки лениво подняли головы, но тут же улеглись обратно, а вы забрались под одеяло. Он придвинулся к тебе, утыкаясь лбом в в подбородок, и его дыхание согревало твою шею. Тьма отступила, и сон пришёл к вам обоим — тихий, глубокий, где не было ни теней, ни смеха, только вы, вырезанные из одной тьмы, но живущие поверх неё...