ᴦᴧᴀʙᴀ ɪᴠ
Шевелюсь и медленно подхожу к трюмо. Беру блокнот.
Красивым ровным почерком написан адрес.
Значит, Чон Чонгук…
Прикусываю нижнюю губу. Это же тот лорд, о котором говорила мне Хана, верно? Выходит, пока она ждала его во дворце, он и не намеревался посетить гостей, развлекаясь с псом. Интересное дело. Своенравный у него характер,и довольно самонадеянный. Только вот, видимо, сестре это и понравилось в нём.
Как бы то ни было, а всё складывается плохо. Не хочу, чтобы вышло так, что я стала виновницей её неудачи. Я не знаю, почему господин следователь вдруг передумал, но продолжать пусть даже и деловые отношения лучше не следует. Ради своей сестры, которая не дай бог узнает о нашем знакомстве на том лугу. Терять сестру мне не хочется, а она ведь точно обидится.
Кладу блокнот обратно на трюмо, несколько секунд думаю, а потом хватаю его и выдёргиваю страницу, сминаю в комок.
Неожиданный звонок телефона вынуждает меня вздрогнуть всем телом. По спине проносится холодок.
— Юнхи, — зову служанку. — Возьми трубку, — прошу.
Девушка робко подходит к телефону и поднимает трубку.
— Да, — отвечает и слушает, нервно сглатывает. — Доброе утро, господин. Секундочку.
— Это господин Пак Инсон, просит Вас, госпожа.
Я облегчённо выдыхаю, но следом же напрягаюсь. Отец редко звонит, и сейчас повод насторожиться. Убереги пресвятая, только бы он ничего не узнал о моём появлении в Лидлер. Хотя на что надеюсь? Я там как белая ворона была.
— Да, папа, — сжимаю трубку.
— Жду тебя на завтрак. Есть разговор, — произносит до дрожи строгим голосом.
— Хор…ошо… папа, — говорю уже коротким гудкам.
Кладу трубку.
— Юнхи…
— Да, госпожа, — с боязнью отзывается девушка, потому что моего отца боятся все. Даже я.
— Приготовь повседневное платье.
И, конечно же, траурное.
— Хорошо, госпожа, — присаживается коротко и уходит.
Всю дорогу молюсь, чтобы отец не узнал, что я посещала Лидлер, ну или хотя бы был в хорошем расположении духа, что исключено. Раз он сам позвонил… И этот жёсткий тон и прерванный на полуслове звонок…
Выбрала поездку на экипаже — нужно время, чтобы настроиться. По дороге придумывала различные отговорки о том, почему я оказалась во дворце. Но все они, мягко говоря, не слишком убедительны. Пак Инсона не так легко обдурить. Да и, признаться, не могу я обманывать, придётся, как и всегда, с честью отстаивать свои решения.
Ох, как же это непросто!
Пока добиралась, искусала все губы. И даже эти целых полчаса с лишним не помогли, меня пробрало волнение и да — страх. Хотя мне всегда казалось, что я довольно отважна. Видимо, нет.
Восточная часть усадьбы погружена в виноградники, листья уже побурели и давали потрясающие бордовые оттенки. Широкий двор с клумбами цветов и небольшими фонтанами навевал спокойствие, особенно в этот период времени.
Вобрав больше воздуха в грудь, я поднялась по лестнице и вошла в распахнутые лакеем двери.
Как и обычно, отец ожидал меня в своём кабинете, смежным с семейной библиотекой. Он сидел в кресле с распахнутой свежей газетой и даже не пошевелился, когда я вошла. Зато мама, Мериан Пак, что тоже ждала моего появления, встрепенулась, торопливо поднялась.
— Лалиса, дорогая, — шагает в мою сторону.
— Ты уверена, что дорогая? — строго обрывает её Инсон и бросает на меня сердитый взгляд.
Я сглатываю сухость во рту.
— Папа…
Инсон медленно складывает газету и так же медленно поднимается со своего места, проходит ко мне, но останавливается чуть поодаль, сохраняя дистанцию. Я догадываюсь, почему так делал, в случае порыва не поднять руку, что бывало у него.
Я смотрю прямо на его седину и серые глаза, его черты. Всегда удивлялась, почему я похожа больше на него, чем на маму, характеры у нас точно разные.
— Как это понимать?
— Что именно, папа?
— Не притворяйся бедной овечкой и не делай из меня дурака! — рявкает он так громко, что мы с мамой вздрагиваем, она бросает на меня жалобный взгляд. — Ты вчера посещала Лидлер, наплевав на правила. У тебя траур, ты должна ещё два месяца сидеть дома и никуда не показываться! Совсем стыд потеряла, ты нанесла сильное оскорбление госпоже Арнэт Манобан!
Ах, вот оно что?! Хмм, я и не подумала даже, что она пожалуется на меня отцу, а следовало бы.
— Если я должна соблюдать, то почему… — смотрю в пылающие яростью глаза отца, который сжимает челюсти и явно был готов сорваться, но меня это не останавливает, меня вообще редко когда это останавливало, и я не собираюсь поступать иначе, я и так пожертвовала собой ради нашей семьи, дав согласие на брак с человеком, которого не люблю. — Почему она посещает столь злачные места, пренебрегая трауром?!
Тишина, что повисла в воздухе, зазвенела в ушах.
— Лалиса… — охнула мама, понимая, что мне конец.
Челюсти Инсона сжались до скрежета зубов, как и кулаки. Ну что он мне сделает, ударит? Пусть бьёт — переживу, зато внутри я не буду себя корить, что вновь промолчала, когда мне причиняют боль.
— Вот! — рявкает отец и тычет в меня пальцем, ругаясь на маму. — Посмотри, кого мы воспитали!
Я выдыхаю, ресницы вздрагивают, а внутри делается так гадко, что хочется убежать. Уж лучше бы ударил, чем вот так.
— Да, папа, я действительно никчемная дочь! Если ты хотел сказать это, то я тебя поняла, а сейчас извини, мне пора, — выдыхаю я, надрывно дыша, чувствуя, как подступают горячие слёзы. Так неожиданно. Не хочу, чтобы их кто-то видел. Но мне вдруг сделалось так больно обидно, что не могу сдержаться.
— А ну стой! — рычит отец.
— Лалиса! — зовет мама.
Вылетаю из кабинета и бегу. По пути я сталкиваюсь с сестрой.
— Ты здесь? Что случилось? — пытается задержать.
— Потом, Хана, — отвечаю я и продолжаю путь, приподняв подол платья, спешу покинуть усадьбу.
Не хочу больше оставаться в этом доме ни на секунду.
— Ты должна извиниться перед госпожой Манобан, и немедленно! — кричит отец мне вслед. — Слышишь, немедленно, или сюда ты больше ногой не ступишь!
Сажусь в первый свободный экипаж и еду обратно домой. Украдкой смахиваю со щеки слезу.
Нужно было отказаться сразу от визита, а я всё строю из себя примерную дочь. Хватит. Взрослая уже. И могу позволить себе никуда не ехать, если у меня нет желания разговаривать с ним и терпеть командный тон. Только всё усугубило, нужно было дождаться, пока его гнев стихнет.
Плакать и жалеть себя я всё-таки не стала, хоть и очень хотелось. Подумав ещё немного, велела кучеру ехать к Ресторну — пригороду столицы. Одной, конечно, нехорошо, хотя бы Юнхи за компанию можно было взять, но это займёт время, да и экипаж уже повернул в сторону пригорода.
В выборе своём я не ошиблась. Зелёные холмы и свежий ветер расслабили. Жаль, что я не взяла шляпку — репейный пух летел с вершин и путался в волосах, но не беда.
Полдня я гуляла по извилистым тропам, забрела на свою любимую старую мельницу с поросшими диким плющом каменными стенами и домиком с черепичной красной крышей , поднялась по мосту и стояла, долго смотря вдаль.
Осенью солнце всегда немного ниже над холмами и не так печёт, тёплые лучи ласково касаются кожи лица и рук.
Шторм в груди утих, и теперь внутри гладь безбрежного озера. Хорошо. Теперь можно возвращаться и домой. Но только я хочу сойти с моста, как взгляд цепляется за серое пятно на дальнем холме. Теперь, когда тень сошла с этой стороны, я это отчётливо вижу. Будто трава вся высохла, как от беспощадного солнца.
— Добрый день, мисс Манобан, — хозяин мельницы появился незаметно, я так была увлечена мыслями, что не слышала, как он подъехал на своей гнедой.
— Добрый, Вернер, — поздоровалась я с высоким, немного худощавым мужчиной пятидесяти лет.
— Хорошая сегодня погода, и вы прекрасно выглядите.
— Спасибо, — не могла не улыбнуться я. — Скажи, Вернер, а что это там? — указываю в сторону холма.
Мужчина поворачивается, щурит глаза.
— Я только вчера это заметил… Ходят слухи, что издержки погоды, но засухи в этом году не было, — пожимает мужчина плечами.
Желание добраться туда вспыхивает сразу, но слишком далеко, да и вечер приближается.
— Ясно, — отвечаю, оставляя эту затею.
— Если узнаю что-то об этом подробнее, сообщу вам, мисс.
— Благодарю, Вернер.
Мы расходимся. Хозяин мельницы отправляется по своим делам во внутренний двор, а я к экипажу. Юнхи наверняка уже ждёт меня с ужином, и я спешу вернуться в усадьбу.
Было неожиданностью встретить в доме Хану.
— Где ты была, Лалиса? Я целый день тебя жду! — встрепенулась сестра, как только я вхожу в двери.
Её лицо бледное, в глазах беспокойство — она всерьёз волновалась.
— Прости, что пришлось долго ждать. Я просто… гуляла. Сейчас я могу себе это позволить, — напоминаю ей с улыбкой о своем ещё недавнем прошлом с Сундоком, с которым не могла себе позволить подобной роскоши.
— Лалиса, ты бы хотя бы предупреждала, нельзя же так. Я слышала, как вы ругались, но папа мне ничего не желает говорить, а мама… мама плачет и что-то невнятно говорит. Что произошло?
— Ничего нового, Хана, — прохожу я к дивану и устало падаю на него, вытягивая из-под подола платья ноги. Как же хорошо. — Папа как всегда думает, что я виновата в его проблемах.
— Лалиса… — огорчается Хана.
— Скоро пройдёт, уже прошло.
Хана приближается и смотрит на меня с высоты своего роста.
— Пожалуйста, не ругайся с ним так. Мне так плохо на сердце, когда вы ссоритесь. Не могу это слушать, — её глаза полны боли, и, кажется, она действительно может заплакать.
Я вздыхаю, понимая, что не могу ей этого обещать. Всё что угодно, но больше с папой я соглашаться и терпеть его нападки не стану. С меня хватит. Хочется сказать, что я больше не появлюсь у родителей, но не хочу ещё больше огорчать Хану. В конце концов, она не виновата в том, что Инсон несправедлив ко мне.
— Пойдём ужинать. Если честно, я очень проголодалась, — увиливаю от неприятного разговора, бодро поднимаюсь с дивана, беря расстроенную Хану под руку, и веду в столовую.
Пока мы моем руки, Юнхи подаёт приготовленное блюдо на стол.
— Ну, рассказывай, как прошел вечер в Лидлере? — берусь я за приборы.
Хана как-то тяжело вздыхает.
— Не так, как ожидала, — признаётся честно. — Господин Чон Чонгук так и не появился во дворце…
Я едва не поперхнулась кусочком хлеба, который надкусила, опускаю взгляд в свою чашку с ароматным рассольником. Теперь-то я знаю его имя. Чон Чонгук… Как же хочется сказать сестре, что кроме своего пса его больше никто не интересует. Но воздерживаюсь.
— Может, — начинаю я осторожно, чтобы не слишком быть категоричной, — … может, тебе стоит посмотреть на кого-нибудь другого? — предлагаю я, зачерпывая горячий бульон ложкой.
— Что ты имеешь в виду?
— Есть и другие мужчины, — произношу и искоса поглядываю на сестру, обжигая губы.
Хана грустно вздыхает, и я понимаю, что дела плохи, кажется, этот брюнет успел пробраться в её сердце. И не удивлюсь — господин следователь умеет производить впечатление.
— Да но… — сестра опускает взгляд в свою тарелку, — …я очень хочу с ним познакомиться. Что, если он… моя судьба?
Даже аппетит пропадает от подобных слов. Наивность Ханы ранит даже столь чёрствое, как у меня, сердце.
— Ты же его совсем не знаешь. А вдруг он… бабник или склонен к азартным играм? Или ещё хуже — пристрастен к крепительному? — не сдерживаюсь я. Но вместо обиды и гнева вижу, как лицо сестры начинает сиять, а глаза пылать.
— Я видела его, его глаза, они честные, и в них много благородства… — отвечает она, обрубая все мои подозрения на корню.
Я задумываюсь. Странно, ничего такого, что увидела моя сестра, я не заметила, кроме самонадеянности и уверенности в своей правоте. Хотя… в них было что-то такое, что заставило меня ерзать на стуле в том кафе.
— Как жаль, что тебе… — перебивает мои мысли Хана, — …что ты не испытывал этого чувства со своим мужем.
Я хмыкаю. Да уж, жаль, только не мне. Хотелось сказать, что любви нет и те, кто верит в неё, лишь купаются в иллюзии. Всё, что есть, — это долг, расчёт и обязательства. Но вовремя себя сдерживаю. Кто знает, может, Хане повезёт больше, чем мне. И я на это очень сильно надеюсь. Хочу для неё счастья, видеть радость в её глазах и эту мечтательную улыбку на губах, постоянно, чтобы у неё было всё хорошо. Она действительно чистая, нежная, ранимая, и пусть будет с тем, кого выбрала. Возможно, Чон Чонгук действительно не знает Хану и как только познакомится с ней… полюбит.
На этой мысли чувствую, как в груди что-то сжимается и начинает ныть. Странное чувство… и глупое. Я желаю своей сестре любви с тем, кого она выберет. Пусть им будет даже этот господин следователь.
Хана ночевала у меня. Честно сказать, я думала, отец будет категорически против, но два ласковых слова сестры: “Пожалуйста, папа” — и он позволил. Вот так просто.
Невольно закрадывается досада, но я прогоняю её — пусть хотя бы Хана будет в его милости.
А я… Я чем-то ему не угодила. И даже не хочу знать ответ.
Утром мы решили с ней пройтись по магазинам. Как же давно я этого не делала. Траур скоро закончится, и появилось желание купить себе что-то нарядное. И вообще, хочу обновить гардероб, чтобы ничто из моих вещей не напоминало о прошлой жизни. За исключением чёрных кружевных перчаток. Интересно, с чего бы? С чего такие мысли?
Как бы мне ни хотелось, позволить себе роскошь пока не могла, много средств уходило на другие нужды. Но, несмотря на это, прекрасное утро принесло целую чашу удовольствия.
— Только не рассказывай папе, что я ездила с тобой, — предупреждаю Хану, когда она загружает в машину пакеты.
— Разумеется.
Мы помолчали. Какое-то странное неловкое молчание. С чего бы? Хана ожила первой, попрощавшись, она села в машину на заднее сиденье и уехала. Некоторое время я стояла на тротуаре, смотрела ей вслед.
Вздохнув, направилась к своему авто. Может, я испытываю чувство вины перед ней, что не рассказала, как познакомилась с господином следователем? И в самом деле, с чего бы мне это скрывать, будто я сделала за её спиной что-то нехорошее? Ведь наша встреча произошла случайно.
Вернувшись домой, приказала Юнхи перенести все покупки в дом. Тишина и умиротворение радовали, как и то, что усадьба находилась на зеленом островке пригорода, среди многочисленных поместий родовитых семей.
Я прошла к трюмо и взяла комок бумаги, вырванный мною же из блокнота. Развернула его и снова прочла адрес. Это не был городской адрес, а конкретное указание места проживания господина следователя.
“Байрен-Холл… Улица Ротернас. Двадцать девять.”
Я хмыкнула уголком губ. С другой стороны, это правильно — позвать меня именно к себе, скрывая мою тайну от лишнего внимание. Но с другой…
— Ничего не “с другой”! Господи, Лалиса, о чём ты думаешь, что за мысли?
Хотя жизнь научила меня быть излишне подозрительной.
Свернула лист бумаги и сунула в один из ящиков.
— Госпожа, тут Вам почта…
Я испуганно хватаюсь за сердце.
— Юнхи, перестань так незаметно подкрадываться.
— Извините, госпожа, — виновато потупила взгляд девушка.
Забираю у неё эту самую почту и прохожу к дивану, опускаюсь на него, располагаясь удобнее.
— Приготовь чая, пожалуйста, — велю служанке и начинаю перебирать всевозможные конверты.
Спина мгновенно покрывается липким потом, когда на глаза попадается конверт из плотной чёрной бумаги.
Поднимаю взгляд, осматриваюсь: кроме меня, в зале никого. Юнхи уже хлопочет в столовой. Откладываю всю почту на диван и беру в руки этот странный конверт, рассматриваю. Адресата нигде нет. Тогда как он оказался в почтовом ящике?
Сердце начинает с грохотом стучать, нехорошее предчувствие охватывает леденящей угрозой.
Дрожащими пальцами разрываю бумагу и достаю белый, свернутый вдвое лист. И снова на нем ничего. Судорожно разворачиваю. Сердце перестаёт стучать, а дыхание замирает в лёгких льдом, когда я вижу незнакомый почерк.
“Твой покойный муж нам должен крупную сумму. Советую отдать по-хорошему.”
Звон в ушах от напряжения оглушает. Я подскакиваю с дивана и бросаюсь к окнам, выглядываю. Кругом спокойно, ни души. Судорожно сглатываю и покидаю своё место, иду на кухню.
— Кто принёс почту?!
Юнхи испуганно вздрагивает.
— Почтальон с утра, госпожа, — растерянно отвечает, видя моё всполошенное состояние.
— Он всё до последнего конверта принёс? — требую ответа.
— Не могу знать, я не видела, госпожа…
Холодный озноб пробегает по телу. Юнхи, конечно, не виновата, что просмотрела такую мелочь. Это письмо явно кто-то подкинул. Я возвращаюсь в зал, запираю дверь на замок и задвигаю на окнах шторы.
Крупная сумма денег… если это чья-то злая шутка, то она удалась, но если нет, то дела мои плохи.
Сундок, что говорить, был пристрастен к азартным играм и спорам. Он вполне мог оставить после себя долг. Снова читаю записку. Больше ничего, ни единого требования — сколько, кому, за что? Сначала эти звонки с тяжёлым дыханием и молчанием, теперь письма. Когда же это прекратится! Буду ли я жить спокойно?!
Я мечусь по комнате с полчаса, а потом всё же вызываю машину. Вкладываю записку обратно в конверт, бросаю в ридикюль и покидаю дом, погружаясь в салон автомобиля.
— Байрен-Холл. Улица Ротернас двадцать девять, — говорю адрес.