24.
Хамза резко заглушил двигатель, и в салоне стало так тихо, что я слышала только, как бешено стучит моё сердце. Его руки всё ещё лежали на руле, но пальцы слегка дрожали. Он сидел так, будто боролся сам с собой, не решаясь ни сказать, ни сделать лишнего.
Я ждала. Несколько секунд — или вечность — пока он вдруг не откинулся назад, закрыв глаза.
— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он.
Я не знала, смеяться мне или плакать. Вместо ответа я наклонилась вперёд, почти касаясь его плеча.
— А ты думаешь, ты сам нормальный? — в голосе моём была злость, но и смех прятался где-то рядом. — Вечно молчишь, будто я должна уметь читать мысли.
Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Этот взгляд прожигал, и я почувствовала, как внутри всё сжимается и одновременно горит.
— Если бы ты знала, что у меня в голове... — его голос был низким, хриплым.
— Так скажи, — бросила я. — Или хотя бы покажи.
Хамза вдруг наклонился ближе. Настолько, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. Он почти не дышал, будто тоже боялся. Его рука медленно, осторожно потянулась к моим волосам, заправляя прядь за ухо. Казалось, время остановилось.
Я закрыла глаза — и в тот миг он всё-таки коснулся моих губ. Не осторожно, не робко. А так, будто наконец позволил себе сорваться. Поцелуй был жадным, горячим, требовательным. Я сама не заметила, как обвила его шею руками, прижимаясь ближе.
— Ты... — я запнулась, едва отдышавшись, — умеешь удивлять.
— Ты ещё не знаешь половины, — он усмехнулся, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то мягкое.
Мы сидели так ещё несколько минут, будто боялись снова включить двигатель и вернуться в реальность. Но потом он всё-таки завёл машину и повёл её дальше — уже спокойнее, но рука его легла поверх моей. И я не убрала её.
Следующие дни прошли странно. Брат Хамзы словно исчез. Не появлялся, не посылал людей, не подавал признаков жизни. И это было подозрительно — но, честно говоря, я наслаждалась каждой минутой этой тишины.
Мы словно жили в каком-то параллельном мире. Днём — дела, встречи, споры. Вечером — мы. Я никогда не думала, что могу смеяться с Хамзой. Настоящим, открытым смехом. Но он умел удивлять: то ворчал, что я «слишком много болтаю», то вдруг отпускал такие колкие шутки, что я плакала от смеха.
— Слушай, — как-то вечером я прищурилась на него, когда он в очередной раз усмехнулся, — ты специально меня выводишь?
— А если да? — он склонил голову набок, и в его голосе была явная насмешка.
— Тогда будь готов, что я тоже умею выводить, — я грозно подняла брови.
— Тебя не надо выводить, ты и так как вулкан, — хмыкнул он.
Я замерла, а потом прыснула со смеху. Он тоже едва заметно улыбнулся, и я вдруг поняла: это редкость. Эта его улыбка — будто подарок, который он никому не дарит.
Но вместе с лёгкостью росло и что-то другое. Напряжение. Каждое прикосновение, каждый взгляд становились всё опаснее. Иногда я ловила его взгляд на себе — и внутри всё сжималось, будто он мог разорвать меня одним только этим взглядом.
А однажды я заметила, как девушка из бара бросила на него слишком уж откровенный взгляд. Он даже не заметил, но меня пронзила волна ревности такая сильная, что я сама испугалась.
— Ты ей понравился, — процедила я сквозь зубы, когда мы вышли.
— Кто? — Хамза удивлённо посмотрел на меня.
— Вот эта... с красной помадой! — я махнула рукой.
— Я даже не заметил, — спокойно сказал он.
— Конечно! — я закатила глаза. — Ты же весь такой невозмутимый.
Он вдруг остановился и шагнул ко мне так близко, что я упёрлась спиной в стену. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.
— А ты ревнуешь? — прошептал он, и уголок его губ приподнялся.
— Я?.. — я запнулась, чувствуя, как щеки заливает жар. — Нет!
— Врёшь, — он усмехнулся и едва заметно коснулся моих губ. — И мне это нравится.
Я вспыхнула вся, но оттолкнуть его не смогла. Да и не хотела.
Эти дни были как stolen moments — украденные мгновения, которые не могли длиться вечно. Но я жадно хватала каждую секунду. Даже когда он раздражал меня до безумия своим молчанием или упрямством, даже когда мы спорили до крика — всё равно внутри я знала: я не хочу быть ни с кем другим.
Но чем сильнее я привязывалась к нему, тем сильнее где-то внутри зрела тревога. Ведь тишина — это тоже оружие. И брат Хамзы не мог просто исчезнуть.
И всё же, когда он прижимал меня к себе ночью, когда его руки обнимали так крепко, словно он боялся отпустить — я позволяла себе забыть обо всём. Хоть на миг.