Светоносный

Наум с размаху вонзил нож в мягкую плоть, слыша, как лезвие со звоном царапнуло по кости. Приложив усилие, он надавил на рукоять и разрезал курицу пополам.

— Ужин почти готов, — сообщил он, когда Люк зашёл на кухню.

— Повезло нам с поваром, — с сарказмом ответил тот.

От кулинара не укрылось, как брат содрогнулся, услышав очередной лязг ножа по скелету. Что ж, Науму не впервой было вызывать у Люцифера омерзение — отсутствие брезгливости, присущее ему с детства, доводило младшего едва ли не до тошноты.

Пожалуй, ему даже нравилось это чувство морального превосходства, приятным бальзамом разливавшееся на душе, стоило младшему брату проявить чрезмерную эмоциональность там, где старший единоправно ощущал себя сверхчеловеком — жестокосердным, а потому неуязвимым.

— Есть новости о матери? — между делом спросил Наум, опуская части выпотрошенной и разделанной тушки в противень и заливая их бледно-желтой жижей обильно приправленного куркумой соуса. Затем отправил противень в разогретую духовку и принялся нарезать салат.

— Тебе-то какая разница? — Люк, не глядя на него, методично расстегивал и снимал браслеты с запястий.

Наум знал — дома братишка цепями не гремел, хранил свою металлюжную сущность для концертов. И, по мнению старшего, правильно делал, ведь их отец цеплялся за любой повод напомнить младшему сыну, что тот тратит лучшие годы на глупые ненадёжные мечты, которые не приведут к стабильности и достатку. Браслеты и мрачный бунтарский вид только лишний раз триггерили бы Петра Реморова и множили семейные ссоры, несмотря на то, что Люцифер — в свободное от репетиций время — старательно оправдывал ожидания отца отличной учебой в лучшем университете города. Как и требовал Петр. У его детей должно быть только самое лучшее. Сами его дети должны быть лучшими. Наум давно усвоил эту прописную истину, но Люк почему-то продолжал показывать характер. Не к месту и по-детски.

Для Наума такое поведение считалось странным. Лишнее проявление эмоций всегда отнимало у него силы, поэтому он с юных лет предпочитал их экономить. Особенно когда от чрезмрных эмоций не было никакого толку. Люк, в свою очередь, плохо умел контролировать пылкость нрава, что доставляло старшему брату немалое развлечение.

Вот и сегодня — надо же! — Люцифер не понимал, какое ему, Науму, дело до Кристины. Не балбес ли?

— Она и моя мать тоже. Я рос с ней дольше тебя.

Люцифер остановился, сжав цепи браслета в кулаке, поднял на брата тяжёлый взгляд и вместо тысячи разъяснений коротко выдал:

— Ну и мудак же ты.

Наум безразлично хмыкнул. Раньше было увлекательнее. Раньше брат стал бы цепляться к словам, доказывать что-то, объяснять тонкости их семейной связи, убеждать, что Кристина любила только его, а Наума остерегалась. А теперь… Теперь было скучно. Люк стал редко реагировать на провокации, и старшему брату приходилось искать новые пути для поддержания диалога.

— И все же я имею право знать, ведь мы семья.

— Нет никаких новостей. Не знаю, будут ли они вообще, — холодно ответил Люцифер и уже направился к двери, но остановился на пороге, словно что-то обмозговывая.

Его пальцы, ещё секунду назад неуверенно подрагивающие, решительно сжались в кулаки, возвещая о душевных метаниях, разрешившихся в пользу диалога. Наум внутренне возликовал, однако ни единой мимической морщинкой не выдал своего настроения.

— Ты же был старше меня, когда она ушла. Неужели ничего не помнишь? В каком состоянии она была, прежде чем уйти? Может, ссорилась с отцом? Может, он изменил ей?

— Отец? — снисходительно улыбнувшись, Наум посмотрел на Люцифера, как на неразумного ребенка, которому требовалось всё объяснять, потому что сам он ещё не научился выстраивать логические связи. — Изменял, и потому до сих пор никого не нашел ей взамен?

— Ты знаешь, как он отзывается о ней. Не похоже это на любовь.

— Тем не менее, у нас есть неоспоримый факт: мою мать он позабыл довольно быстро. Кристину же помнит и, несмотря на мнимое недовольство, чтит до сих пор. А ведь уже… сколько? Четырнадцать лет прошло?

— Тринадцать. Она не могла так просто… Должна быть причина!

— Да. Но ты можешь ее никогда не узнать, так уж устроен мир, — Наум беспечно пожал плечами и смахнул кольца огурцов в миску.

— Обрыбишься! Я докопаюсь до правды, чего бы мне это ни стоило. Если меня бросили, то я желаю знать, почему!

Старший посмотрел на его гордо выпрямленную спину, отдалявшуюся по мере того, как Люцифер уходил, и мрачно улыбнулся. Разговор был окончен. А Люк… Люк всегда стремился к правде. Однако эта правда заключалась в том, что Наум с самого начала знал причину загадочного для остальных исчезновения, которая связала его с матерью Люцифера тяжёлой мрачной тайной. И тайну эту Кристина не решилась бы открыть, а Наум хранил из личных интересов.

Всё было до банального просто — она ушла из-за его проступка. Он знал это. Понял по ее наполненным ужасом глазам, как только Кристина увидела его в ту злополучную ночь. Нет, не просто увидела. Когда она осознала, что именно он совершил. Как жаль ему было тогда, что она неверно истолковала его детское стремление помочь…