Глава 1
***
Бокал в его руке медленно покачнулся, блик преломился в янтарной жидкости, ударив в глаза. Эштон прищурился, но не сразу отвернулся, позволив свету оставить тонкую полосу в поле зрения. Густые брови чуть сошлись, на лбу залегла едва заметная морщинка - крохотный признак раздражения, о котором он сам не подозревал.
Восемнадцать. Важная дата. Особенно здесь, в Италии, где семья - это культ, наследие - бремя, а взросление - точка отсчёта. Сегодня он официально стал мужчиной. Теперь его ждут контракты, сделки... обязательства. Всё то, что делает взрослым. Всё то, что делал его отец. Но Эштона это не волновало.
Он усмехнулся. Стеклянный бортик коснулся губ, терпкость вина обожгла язык, растеклась по горлу, оставляя лёгкое жжение, и едва заметно выдохнул. Единственная мысль, которая имела значение, стучала в висках набатом:
Теперь он имеет полное право претендовать на неё.
Внешне он оставался безупречно спокойным, даже расслабленным. Улыбался, принимая поздравления, кивал, когда кто-то произносил тост, легко смеялся над шутками друзей. Казался таким же, как всегда - уверенным, вальяжным наследником семьи Монклер. Но это была маска. Смех, звон бокалов, музыка, плывущие по саду голоса - всё это не имело значения. Он пил вино, глушил нарастающее в пальцах напряжение, делал глоток за глотком, лишь бы они перестали дрожать.
Официанты мелькали в поле зрения, предлагая новые напитки, но он не замечал их лиц.
Раньше он думал, что его ничто не может выбить из равновесия. Но этот вечер был важен. Не потому, что сегодня его день рождения. А потому что сегодня он скажет ей всё.
Ленивый гул разговоров плыл между столами, растворяясь в звоне бокалов и негромком смехе. Кто-то обсуждал скачки, кто-то - последние сплетни.
- Да я уже не знаю, что с ней делать, - раздался капризный женский голос, ближе, чем остальные. - Эта мелкая тварь всё время сбегает! Представляете, в прошлый раз её нашли у соседей, а до этого - на парковке!
- Так привяжи её, - с лёгким смешком отозвался мужчина.
- Ты издеваешься? Я уже купила ей GPS-ошейник. Теперь посмотрим, кто умнее.
Кто-то коротко рассмеялся, бокалы со звоном соприкоснулись в тосте.
Он не прислушивался. Слова скользнули мимо уха, как и десятки других разговоров в этот вечер, но в глубине сознания всё же что-то зацепилось. Странное ощущение, почти неосознанное. Он не стал разбираться, почему.
Шагнув вглубь сада, Эштон замер у края дорожки. Тени фонарей дрожали на плитке, разливаясь мягким золотым светом по перилам. Анна стояла у балюстрады.
Мысль о ней разлилась по телу тягучим жаром. В груди - лёгкое сжатие, в животе - предвкушение. Это не был страх. Это было желание.
Она станет главным подарком этого вечера. Его кусочком торта.
Картина вставала перед глазами слишком ясно. Тонкая кожа под его пальцами. Тёплое дыхание на его щеке. Послушность в каждом её движении. Он протянет руку, возьмёт её ладонь - мягко, но уверенно. Отведёт внутрь дома. Там, в уединении, где не останется никого, кроме них двоих...
Она примет это. Сразу. Без сомнений.
Она любит его так же, как он любит её. Это очевидно.
Тычок в плечо - резкий, как лезвие по натянутой струне, - разорвал фантазию. Эштон вздрогнул, пальцы сильнее сжали бокал, заставляя хрусталь скрипнуть.
- Ты что, ящерица? - знакомый насмешливый голос выдернул его из мыслей. Этот засранец...
Тревис.
Он ухмылялся, стоя рядом - уголки губ изогнулись хитро, будто прятали нечто большее, чем просто подколку. Светлые волосы зачёсаны назад, но несколько прядей всё же выбились вперёд, придавая его облику лёгкую неряшливость, умышленную, как и всё остальное. Рубашка с закатанными рукавами - простая, но дорогая, точно такая же, как стиль самого Эштона: небрежность, которая стоила целое состояние.
Тревис всегда позволял себе больше, чем кто-либо в его окружении. Но это было оправдано - они знали друг друга слишком давно.
- Стоишь, греешься под лампами... Хоть бы друга удостоил вниманием, всё-таки твой праздник, маленький, - он хлопнул Эштона по плечу.
Парень медленно перевёл на него взгляд, позволив себе несколько секунд молчания, прежде чем ответить:
- Маленький? - голос звучал лениво, но в глазах мелькнуло предупреждение.
- Шутник, блять. Надеюсь, твой стоматолог принимает без записи.
Послышался хохот.
- Ой, страшно-то как! Уже достаточно взрослый, чтобы кулаками размахивать? Или напомнить, кто не мог заснуть без ночника? И, между прочим, довольно долго.
Хрусталь дрогнул в его пальцах.
Эштон не дал себе сорваться, но внутри что-то натянулось до предела. Он должен оставаться спокойным - уверенным, властным. А этот урод разрушил идеальный момент. Всего секунду назад он чувствовал её. Видел, как она соглашается. Принимает его любовь. Принимает его самого. Полностью. Всю длину.
Пальцы скользнули по волосам, зачесали длинную чёлку назад, но пряди тут же упали на лоб. Мягкие, густые, с лёгким естественным блеском - они никогда не лежали так, как ему хотелось. Он выдохнул, а затем ровным, безэмоциональным голосом произнёс:
- Не было такого.
Тревис фыркнул.
- Да-да. Как прикажешь, твоё холоднокровное величество.
Эштон не ответил. На периферии зрения мелькнул лиловый оттенок - плавное движение ткани среди гостей. Он резко перевёл взгляд, вцепившись глазами в единственный образ, который действительно имел значение в этот вечер.
Анна.
Она не выглядела напряжённой. Не ощущала неловкости. Её спокойствие раздражало. Лёгкость, с которой она разговаривала с богачами, политиками, влиятельными людьми, злила. Она не видела перед собой силу. Только людей.
Эштон не разделял её наивности.
Они смотрели на людей одинаково, но по-разному. За их регалиями она видела личности, а он - пустые оболочки с карманами, полными денег, и каплю ума, позволившую им их заработать.
Взгляд медленно скользнул к её губам. Они дрогнули в лёгкой улыбке, когда кто-то сказал что-то забавное. Блеск на них переливался на свету точно так же, как вино в его бокале.
Мысль о том, чтобы подойти и стереть этот блеск пальцами, а затем закрыть ей рот ладонью, пронеслась стремительно, но оставила горячий след на коже.
Ему не нужно было знать, о чём они говорят. Не нужно было знать, почему она улыбается. Достаточно было одного - она не смотрела на него.
Анна весь день держала дистанцию. Возможно, глупышка просто не хотела навязываться, ведь здесь, помимо отцовского сброда, были и его друзья. Догадка казалась разумной, даже логичной. Но почему-то не приносила облегчения.
Тонкая трещина пересекла гладкую поверхность хрусталя, точно такая же, как на его контроле, который он только-только вернул после поддразниваний Тревиса.
Пока он стоял здесь, медленно закипая от ревности, Анна одаривала вниманием каких-то старикашек. А могла бы быть рядом с ним. Улыбаться ему. Шептать что-то на ухо. Скользить пальцами по его плечам, отвечая на поцелуй.
Но вместо этого она смеялась с ними.
Не замечала, как его дыхание становится чуть глубже. Как раздражение растёт, натягивая кожу на скулах.
- А что тебе подарил отец?
Тревис заговорил лениво, засовывая руки в карманы брюк и чуть откидываясь назад, словно этот разговор не имел для него особого значения.
- Что?
Эштон едва уловил смысл вопроса. Слова друга разбились о его мысли, как волна о скалу. Он обернулся, нахмурив брови, заставляя себя оторваться от Анны и переключиться на собеседника.
Тот приподнял подбородок, словно удивляясь, что его не услышали с первого раза.
- Ну, подарок. Что тебе подарил отец?
Он пожал плечами, лениво прикрыл глаза, затем снова взглянул на Эштона - так, будто его не особо волновал ответ, но при этом он всё же ждал его.
- Совершеннолетие - это важная дата, Эш, - продолжил он тоном, разъясняющем очевидное. - Обычно родаки дарят что-то масштабное. Вот Кэтти, например, получила Bugatti. Хотя, если честно, эта малышка так заебала своего папашу...
Тревис закатил глаза, уходя в привычную болтовню. Эштон тяжело выдохнул, закатив глаза вслед за ним. У Тревиса была паршивая привычка растягивать разговоры.
- Ничего. Пока что.
Он наклонился, тонкая ножка стекла мягко коснулась поверхности стола. Пальцы наконец разжались, и тонкая трещина на поверхности поймала луч света. Он сжимал его слишком сильно; чудо, что сосуд не разлетелся прямо в его руке.
- Правда?
Тревис слегка приподнял брови, но, поймав тяжёлый взгляд карих глаз, быстро стушевался и отвёл свои в сторону. Потом кивнул, жестом указывая куда-то вглубь сада.
- Просто... ну, твой папаня уходит.
Эштон моргнул, резко переводя взгляд - фигура отца удалялась, почти скрываясь среди гостей. Сердце сжалось, сбившись с ритма, а брови поползли вверх - сначала в удивлении, а следом в лёгкой панике.
Отец... уходит?
И мир снова сузился до одной точки. Жгучая, застарелая обида хлынула холодной волной, застревая глубоко в груди, оставляя тягучее, неприятное ощущение. Когда Джона не было рядом, он не думал об этом. Не чувствовал. Всё оставалось ровным, тихим, глухим. Но стоило ему появиться в поле зрения, и что-то внутри его сына рушилось, ломая тщательно выстроенный взрослый облик.
Он молодел на месте.
Становился меньше, слабее. Будто просторная рубашка вдруг стала слишком велика, рукава скрыли ладони, ткань сползла с плеч, брюки потянулись вниз, как будто он был ребёнком, пытающимся носить одежду отца. Глупое, унизительное ощущение, принять которое он не мог. Не хотел. Но эмоции были сильнее.
- Эй, Эш, ты...
Голос растворился в шуме гостей, исчез где-то позади.
Ноги двигались сами - быстро, но сдержанно, чтобы не привлекать внимания. Он лавировал между столами, обходил людей, не замечая ни лиц, ни взглядов, пока, наконец, не оказался достаточно близко, чтобы разглядеть спину отца.
Протянул руку, но пальцы так и замерли в воздухе.
- Пап.
Джон не остановился.
- Пап, стой.
Он ускорился, встал перед ним, вынуждая обратить на себя внимание.
Шёл задом наперёд, не отрывая взгляда, пытаясь уловить любую эмоцию, любое выражение лица, которое могло бы предсказать его реакцию.
- Уже уходишь?
Голос должен был звучать лёгким, небрежным. Но дрогнул.
Казалось, тот проигнорирует его, но спустя пару секунд всё же замедлил шаг.
Чёткие, строгие черты, безупречно выглаженный костюм, уложенные тёмные волосы - Джон Монклер выглядел так, будто ничто в этом мире не могло его поколебать.
Они с Эштоном были похожи: те же резкие линии скул, тот же выверенный осанкой силуэт. Но глаза... Они были холодно-серые, тяжёлые, непроницаемые. Сын унаследовал всё от него - кроме взгляда. Его карие глаза принадлежали матери.
Джон всё же взглянул на него, но продолжил идти. В нем не было ни строгости, ни раздражения. Только усталость.
И Эштон знал она была из-за него.
- Работа.
Одно слово. Пустое. Без намёка на сожаление.
Это не удивило, но внутри закипело что-то неприятное и до боли знакомое - отрешенность.
Он мог бы просто кивнуть, сказать: понятно, развернуться и вернуться на свой праздник. Сделать вид, что ему всё равно. Что он давно привык.
Но ему больше не было семнадцать.
- Работа? - переспросил он, криво улыбнувшись, но не подняв уголки губ.
Джон посмотрел внимательнее, и по его лицу было ясно - он заранее знал, как пойдёт этот разговор, просто позволял ему идти своим чередом.
- Ты же не думал, что я останусь на весь вечер?
Простая фраза - без вызова, без подтекста. Но именно так она и ощущалась, как недвусмысленный знак, что ждать от него большего было глупо. Будто ему даже в голову не приходило, что Эштон мог надеяться на что-то другое. Что хотел бы другого.
- Я думал, что ты хотя бы не уйдёшь так быстро.
Фраза повисла в воздухе, прежде чем раздался спокойный ответ:
- Мне кажется, ты прекрасно справишься и без меня.
Шаги замедлились.
Разговор был окончен.
Джон не пытался уйти быстрее, но и не останавливался.
Он не сказал ни лишнего слова, не сделал ни единого жеста, который мог бы дать хоть каплю надежды, что этот разговор можно продлить, а просто шёл.
Так, как уходил всегда.
Широкая спина удалялась, а Эштон лишь смотрел, даже не пытаясь остановить. Бессмысленно.
Грудь сдавило пустотой - той самой, что накрывала его всякий раз, когда отец просто проходил мимо. Он не сказал: «С днём рождения, сынок». Даже не сделал вид, что хотел бы остаться. Но ощущение почти сразу перетекло в нечто другое - в привычную горечь, а затем в ярость. Отец прилетел, потому что так положено. Показался, потому что так правильно. А теперь уходил, потому что не хотел здесь быть. Не хотел быть с ним.
Внутри всё уже кипело. Он поднял руку, провёл ладонью по лицу, по волосам, назад, за шею - и только тогда заметил, что пальцы дрожат.
Чьё-то движение в поле зрения заставило его поднять взгляд. Тревис был всё ещё здесь.
Стоял чуть в стороне, очевидно, наблюдая за разговором, но не встревая. Теперь смотрел на друга внимательно, оценивающе, с лёгким прищуром, будто прикидывал, стоит ли что-то сказать.
- Я не нуждаюсь в комментариях, - предупредил Эштон, даже не взглянув.
Тот лишь ухмыльнулся, но, как ни странно, промолчал.
Руки уже были пустыми, но терпкий вкус вина всё ещё держался на языке, с лёгкой горечью в послевкусии.
Он чувствовал его даже на губах, как он смешивается с раздражением, с пульсирующим в висках напряжением, с желанием схватить что-то и запустить в стену.
Всё не так. Весь этот вечер должен был быть другим. Он сам должен был быть другим.
Но нет. Всё рушилось.
Глубокий вдох не помог, но он все равно сделал его. А потом коротко кивнул сам себе и направился в сторону Анны.
У него все еще есть она.
Достаточно лишь протянуть руку - и всё станет на свои места. Осталось только взять её.
Движения оставались уверенными, но без прежней лёгкости. Она не замечала, что для него этот вечер уже давно перестал быть праздником, что притворяться дальше он больше не мог, и терпения не осталось совсем.
Эштон больше не собирался подстраиваться под её ритм. Не хотел ждать, когда ей будет удобно. Всё слишком затянулось, и он просто вошёл в её пространство.
- Анна.
Женщина обернулась - легко, непринуждённо, но в её взгляде мелькнуло непонимание. Может, из-за его тона. Может, из-за выражения лица, которое он не успел спрятать.
Серые глаза были спокойны и сосредоточены. Она смотрела прямо на него - без тени напряжения. С той самой мягкой уверенностью, которая всегда его раздражала.
Светлые волосы были аккуратно собраны, но несколько тонких прядей всё равно выбились, касаясь щёк. Когда она убрала их назад? Утром, перед праздником, ещё раньше? Сейчас ему хотелось вытянуть заколки, увидеть, как пряди рассыпаются по её плечам, спускаясь к ключицам.
Ресницы дрогнули, губы чуть приоткрылись, ловя свет, и на них снова едва заметно отразился блеск. Но этого хватило - его мысли сбились.
Тёплая, светлая кожа с лёгким, почти невидимым румянцем, который выдавал, что она всё же пригубила вина. Немного, но достаточно. Во рту накопилась слюна, и ему пришлось сглотнуть.
Казалось невозможным, что в такой простоте скрывается столько желания.
- О, Эштон...
Он не дал ей договорить. Его пальцы мягко скользнули по запястью и чуть сжались.
- Мне нужно поговорить с тобой.
Он не улыбнулся. Не постарался смягчить голос. Не дал ей времени решить, хочет она этого или нет. Словно вопроса о её согласии вообще не стояло.
Он просто продолжал смотреть.
- Пойдём.
Пальцы скользнули ниже, сомкнулись на её ладони чуть крепче. На секунду она замерла, но не отдёрнулась. Может, потому что выбора не было, а может, потому что почувствовала - что-то было не так.
Рядом с ней он оставался мальчишкой с капризами взрослого - раздражённым, настойчивым, но контролирующим себя. Даже в самые безрассудные моменты он знал, когда остановиться, но сейчас этот контроль ускользал. В его взгляде сквозила злость - не резкая, а вязкая, смешанная с усталостью. Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Тревога... и нечто ещё.
- Что случилось?
Она не сопротивлялась, но её голос стал осторожнее.
Он не ответил сразу, потому что сам не знал.
Мысли путались, сбивались, растекались в груди глухим, давящим ощущением.
Джон ушёл. И вместе с ним ушло что-то важное. Что-то, что делало этот вечер цельным, хоть наполовину. Теперь внутри оставалась только пустота, и она стремительно заполнялась раздражением.
Анна могла бы это исправить, но её голос звучал слишком заботливо, по-матерински - и в этом была проблема. Когда-то она действительно была кем-то вроде матери: няней, наставницей, той, кто поправлял его галстук и учил хорошим манерам. Но он больше не ребёнок, не тот мальчик, которого нужно опекать.
Всё будет хорошо.
Как только они окажутся в спальне и дверь за ними закроется, он наконец скажет всё, что хотел ещё там, в саду, прежде чем этот вечер пошёл под откос. Расскажет, как ждал этого дня, как представлял этот момент. Даст понять, что давно вырос и больше не хочет снисходительных улыбок, этого мягкого, понимающего взгляда. Он хочет, чтобы она увидела в нём мужчину.
Тёплая ладонь в его руке казалась мягкой, слишком маленькой. Большой палец скользнул по запястью, машинально, но мысли уже пошли дальше. Он не мог не представить, как эти пальцы будут касаться его.
Она поймёт.
Посмотрит на него иначе. Улыбнётся, но не так, как раньше.
И тогда...
Она присядет перед ним, неторопливо, мягко, слегка наклонив голову, как всегда, когда хотела его выслушать. Проведёт ладонями по его плечам, по затылку, позволит ему уткнуться в её шею, вдохнуть запах, почувствовать тепло. Она не скажет ничего сразу - Анна никогда не торопилась со словами. Предпочитала давать ощущение покоя, которое он мог брать столько, сколько ему нужно.
Эштон будет сидеть на кровати, а она - перед ним, на коленях. Не из страха, не по его требованию. Просто потому, что так должно быть.
Это неизбежно.
Он почти чувствовал это. Веки опустились всего на секунду, и этого хватило. Воображение услужливо подкинуло образ - её губы, мягкие, тёплые, охватывающие его член. Язык, медленный, ласковый, подстраивающийся под его ритм. Руки, касающиеся его бедра, а потом обхватывающие основание, чуть сжимающие, начиная двигаться.
Грудь сдавило сладким напряжением, живот свело болезненно-плотной волной желания.
Он почти слышал её кроткое горячее дыхание против него. Почти чувствовал, как оно касается чувствительной кожи. Как её пальцы обхватывают его.
Эштон медленно выдохнул, стараясь не задерживаться в этом ощущении, не позволять ему взять верх. Это была всего лишь фантазия, пока всего лишь ещё фантазия.
Анна всё ещё смотрела на него - настороженная, но не отстранённая, внимательная, как всегда.
- Нет, дело не в папе, - тихо ответил он.
И это было почти правдой.
Потому что сейчас он думал только о ней.