7
Интерьер гондолы изменился: одну из стен теперь покрывали шестиугольники сот с подведёнными к ним трубками обогрева. Походные инкубаторы готовы были принять личинок и в целости и сохранности довести их до основного Улья.
Пчеловоины заботились о каждой одинаково — пока те не вылуплялись в полноценных особей и не распределялись по кастам.
Но это больше не было заботой Люка — да и никогда не было. Это последний день его контракта, награда уже вручена, осталось лишь извлечь из него его живую ношу. Он безропотно позволил закрепить на себе необходимую сбрую, улёгся в люльку и постарался не думать о том, сколько глаз пялятся в его промежность. Из-за живота он сам их не видел — и ладно. Опытные лапки немного помогли ему, запуская естественный процесс — и дальше его тело заработало само.
Запоздалое осознание накрыло нарастающей паникой: он, впервые в своей жизни, откладывал яйца. Даром что он потерял рога естественным путём — забеременев, до этой стадии он не доходил никогда, подпольно избавлялся от кладки на ранних сроках.
Конечно, личинки пчеловоинов походили на яйца лишь размерами: они были покрыты лишь нежной кожицей, тогда как доношенные куздралюдские обрастали прочной скорлупой.
Люк нервно вцепился в державшие его ремни, закусил до боли губу.
— Тише, — мурлыкнули над ухом. — Всё хорошо, я с тобой. Это всё понарошку, как ты и хотел.
Люк рвано выдохнул, выдавливая из себя личинку. Это было не больно, просто... странно. Ему нужно успокоиться, взять себя в руки, ведь у них нет скорлупы, и если он слишком сильно сожмёт мышцы... Пчелиные лапки мягко прошлись по внутренней стороне бёдер, массируя, расслабляя. Знакомые коготки и длинные языки помогли сбросить напряжение — и забыть, что процесс извлечения груза слишком сильно похож на обычные роды.
— Спой мне, пожалуйста, — попросил он Юрко и закрыл глаза.
Это действительно закончилось быстро и безболезненно. Тело снова стало лёгким — и каким-то пустым. Понадобятся упражнения, чтобы восстановить форму, но в целом, Люк снова стал собой — и только собой. Никакой больше чужой жизни внутри, за которую он ответственен.
Только бы не накрыла послеродовая тоска, как у омеги, потерявшего всю кладку. Как ни повторяй про себя, что она была не настоящая, организм оказалось слишком легко обмануть.
— Нет, — раздалось у него за спиной, — меня не надо. По Договору я могу пожелать остаться с вами — и я того желаю. Я выношу ваших пчелят сам.
Люк неверяще уставился на Юрко. А тот заговорщицки улыбнулся, как если бы достал очередную запрещёнку и предлагал распробовать в подсобке:
— Давай останемся, а? И брата твоего потом позовём, Улей его помнит и примет. Нат же любит инсектоидов, и ему, вроде, понравилось в прошлый раз.
— Ты серьёзно?
— Люк, никакого большое Храма! Никаких рогатых в гоне. Никаких запретов безрогому быть сверху — ты же хочешь меня? Или я слишком растолстел?
На глазах Люка сбывался самый страшный его кошмар; сбывался не с ним, но с его лучшим приятелем, и со стороны это выглядело ещё более жутко, чем представлялось. Ведь если бы сам Люк так поплыл, он бы думал, что с ним всё в порядке.
— Юрко, это временно. Как только избавишься от личинок, мозги встанут на место. Послушай, я понимаю твоё состояние, но это просто гормоны!
— Нет, это ты послушай! Вот она — свобода, никакой больше иерархии альф и омег!
— Здесь же ещё хуже с этим, — растерянный Люк не знал, как объяснить очевидное. — Юрко, зачем? Ты же привязался к ним только потому, что их отложили в тебя в течку! У тебя включился родительский инстинкт...
— Это лучшая семья, что у меня может быть, — упрямый Юрко смотрел на Люка с жалостью и гладил живот.
Именно этот жест решил дело: Люк отвернулся, чтобы скрыть отвращение. Он тут же взял себя в руки, нацепил дежурную улыбку, обернулся к приятелю — и наткнулся на ледяной осуждающий взгляд. Юрко успел увидеть достаточно, чтобы включилось желание защищать потомство. Импульсивный, так и не научившийся планировать наперёд, не приспособленный к самостоятельной жизни Юрко не собирался слушать никакие аргументы.
***
Без Юрко пансионат Храма казался непривычно пустым.
Новость о том, что он решил остаться в Улье, настоятель принял с некоторым скепсисом, но тут же распорядился выкинуть вещи ушедшего. Люк потратился на взятку кастеляну и забрал их себе. Поначалу сложил у себя, но, постоянно на них натыкаясь, не мог отделаться от неприятных воспоминаний о последнем разговоре. Так что постепенно он перевёз их на их с братом тайную съёмную квартиру.
В душе Люка поселился теперь новый постоянный страх: он больше не мог спокойно читать криминальные сводки. Оставаясь проститутом с подработками на стороне, он не мог позволить себе роскоши никогда больше ими не интересоваться. Ему по-прежнему приходилось следить за новостями и слухами об опасностях, поджидавших на городских улицах. Но каждый раз, открывая хрустящие страницы утренней газеты, он боялся наткнуться на сообщение о замёрзшем в снегах по дороге в город бело-зелёном коте. Или о коте с такими приметами, прирезанном и ограбленном в подворотне при попытке купить на пчелиные деньги "бальзамчику".
Как долго Юрко сможет продержаться без своих стимуляторов? На что он готов пойти, чтобы их достать?
Люк отчаянно хотел верить, что всё обойдётся. Что каким-то чудом Юрко выживет среди ксеносов, найдёт, чем заменить привычные вещества и развлечения. Что он, чужак, сумеет вписаться в непонятное кастовое общество, для которого он ценен только как инкубатор, да и то в специфических условиях. Что не свихнётся, пережив гибель части выношенных им пчелят. И ещё тысячи разных "что" и "как".
Люк просто хотел дождаться, когда в ворота Храма снова постучится посланец кириарха, и передать Юрко его любимые вещи. Может быть, даже вручить самому. Увидеть обрадованную улыбку на его лице.
Ни о каких бело-зелёных котах в газетах не писали.