6
Он лежал на спине, закинув руку за голову, и разглядывал небо сквозь огромные прорези в крыше фургона. Рядом нервно постукивал хвостом по настилу Юрко. Все молча вслушивались в шум близкого боя: оглушительное жужжание, хруст и треск ломающихся стволов, низкий рык Комоеда. Ничего иного им не оставалось. Далеко ли убежит пятёрка беременных по глубокому снегу в незнакомом лесу? Сейчас, по крайней мере, они находились в самом охраняемом фургоне обоза, и надеялись, что у пчеловоинов хватит сил защитить "улей".
Юрко тихонько замурлыкал печальную колыбельную без слов. Ещё три голоса подхватили мелодию.
— Это ведь даже не наши дети, — вырвалось у Люка.
— Ну и что? — ответили ему из темноты.
Люк молчал. Он не хотел петь. Не хотел думать о личинках как о живых комочках, будущих пушистиках. Пусть они не виноваты в том, что он их не хочет. Его песня им не поможет, его неприязнь не причинит им вреда. Он здесь сам по себе, они — отдельно от него, просто временно совмещены в одной с ним точке пространства. Посреди безымянного запретного леса, посреди битвы не на жизнь, а на смерть, в которой их родня, его любовники, гибли от лап воплощения Зла и Голода, твари одновременно древней и молодой, чуждой этому миру и прописавшейся в его легендах.
Пчелята никогда не узнают его имени, не вспомнят, пел он для них или нет. В любой момент огромные лезвия могли прорвать ткань крыши в третий раз и добраться-таки до живого содержимого. Люк просто не хотел умирать беременным, не хотел считать себя таковым.
На купол его живота легла нежная ладонь. Соскользнула вниз в поисках его руки, и Люк поймал её, ответил на рукопожатие Юрко. Течка котоуха давно закончилась, сознание прояснилось, а в последние дни Юрко вел себя даже спокойнее, чем обычно. Может, почувствовал себя настоящим омегой, наконец-то выполнившим своё природное предназначение — Люк боялся спрашивать, боялся услышать хоть слово о счастье родительства.
Юрко не осуждал его. Он знал слишком много тайн Люка, и эту в том числе: знал, почему Люк не хотел детей и не мог сейчас заставить себя подпевать. Осторожно приподнявшись на локте, Юрко прижался щекой к животу Люка, приобнял его хвостом. Теперь он мурлыкал и для своих, и для его личинок. По телу Люка разлились успокаивающие волны вибрации, и он погладил Юрко за ухом в ответ. Ни один из этих жестов не имел никакого смысла, не мог повлиять ни на чью судьбу. Но Люк был благодарен за то, что Юрко позволил ему остаться самим собой, снял необоснованное чувство вины.
Бой шёл долго, шумел страшно. Но Большая Тень до их фургона не добралась.
***
Обоз возвращался по проторенной им же колее. Фургон залатали, но теперь, просыпаясь среди ночи, Люк пользовался ночными вазами. За их фургоном на короткой привязи тянулась цепочка телег с покойниками. Тела укрыли тканью, но то и дело ветер трепал рваные края, раскрывая торчащие сломанными ветками окоченелые лапки и усики.
Привалы теперь длились дольше: не хватало лап, чтобы развести сразу много костров, набрать сразу много вёдер снега и нагреть воды одновременно на пять лоханей. Но за инкубаторами ухаживали по-прежнему, только что живые коконы вокруг каждого собрать не получалось.
Люк не мог не выучить особенности оставшихся с ним любовников: у этого двух лап не хватало, у того — левого усика, третьему ампутировали переломанные крылья, у четвёртого смяты фасеточные глаза, лишь простые остались зрячими. И ласки им нравились, оказывается, разные. Люк делал для каждого, что мог — ведь они защитили его. Пусть не ради его самого, пусть просто следовали инстинкту, но защитили же!
А ещё они считали его семьёй. Обманывались феромонами, конечно, поправлял он себя, но ему всё сложнее становилось отрицать очевидное.
Купаться Люк теперь ходил последним, каждый раз уступая свою очередь Юрко. А пока ждал, ходил посмотреть, как посланец кириарха и офицеры методично разбирают рассечённое тело Комоеда, методично выкручивают из него новенькие, недавно отпечатанные платы.
— Ни одной окислившейся, — как-то заметил он.
— Ч-тебе з-знакомы ч-технологии богов?
— Видал парочку, — Люк не стал вдаваться в подробности.
— Боги уш-шли, а з-завод в небе рабоч-тает. Он ч-творит С-собирач-теля Дани. Ш-шлёт с-снова и с-снова.
— А разве вы не знаете, где он, этот завод? — удивился Люк. — Вы же сохранили тайну летучих кораблей, вы могли бы отследить, вычислить, откуда падают капсулы чудовищ, добраться до завода и отключить его навсегда.
— Ч-тогда у нас-с не будеч-т ч-чудес-сных новых плач-т, — возразил посланец. — А с-совладать с управлением з-завода мы не с-сможем. Пробовали. Он с-слушаеч-тся лиш-шь плос-сколич-цых богов. Мы мож-жем ч-только с-сломать.
Люк знал, каким будет ответ, но не мог промолчать:
— Ваши соплеменники гибнут. Ваша близкая родня, братья.
— С-солдач-ты рож-ждены гибнуч-ть, ч-такова их кас-стовая доблес-сть.
Даже если бы хотел, Люк не мог расспросить любовников, что они думают об этом — и думают ли вообще. Он, в отличие от брата, не знал их языка, а они, ограниченные, не были способны выучить куздралюдский. Единственным доступным для них средством общения оставались нежные касания.
Люк слишком долго не хотел додумывать мысль о том, что для ведомых одними только инстинктами полуразумных существ солдаты очень быстро обучились тому, как обращаться с мягкошкурым куздралюдом, как и где ему приятно — а ведь эрогенные зоны у их видов сильно различались. Как и любовные практики.
Но главное — удовольствие Люка никак не влияло на личинок. Солдатам вовсе не нужно было ублажать живой инкубатор, это не было заложено в их общественных нормах, не предполагалось древними сводами правил.
Или их обучили так делать, чтоб довольные куздралюды рассказывали своим собратьям, какой замечательный приём им был сказан, и в следующий раз кириархам не составило бы труда найти добровольцев для очередного зимнего похода за чудесными платами. Или солдаты ухаживали за Люком потому, что им понравилось за ним ухаживать, они видели в нём живое и отзывчивое существо.
Оба этих предположения делали хуже на душе, каждое по-своему.