Связанные честью

Шум перед дверью стих, за исключением Тэхена: он все еще выкрикивал непристойные предположения о том, что Чонгук мог бы сделать со мной или я с ним.
— Заткнись, Тэхен , и найди шлюху, чтобы трахнуть, — крикнул Чонгук.
Снаружи воцарилась тишина. При виде кровати королевского размера в центре комнаты меня охватил ужас. У Чонгука была собственная шлюха, чтобы трахать ее сегодня и до скончания дней. За мое тело заплатили не деньгами, но могло случиться и такое. Я обернула руки вокруг талии в попытке унять панику.
Когда Чонгук повернулся в мою сторону с хищным выражением лица, ноги стали словно ватные. Возможно, меня могла спасти потеря сознания, и если ему было плевать, в каком я состоянии, то я хотя бы ничего потом не вспомнила. Чонгук снял пиджак и кинул на кресло у
окна, мышцы на его руках напряглись. Он состоял из мускулов, силы и власти, а я, в таком случае, была из стекла. Одно неверное касание и разбилась бы.
Чонгук не торопился, рассматривая меня с восторгом. Где бы его взгляд ни касался моего тела, он клеймил меня, как свою собственность, на коже снова и снова выжигалось слово «моя».
— Во время разговора с отцом о моей обязанности на тебе жениться он заявил, что ты самая прекрасная женщина, которую может предложить чикагский синдикат, даже красивее, чем нью-йоркские
женщины.
«Предложить? Будто я была куском мяса».
— Я впилась зубами в язык.
— Я ему не поверил.
Он подошел ближе и схватил меня за талию. Я проглотила изумленный вздох и заставила себя оставаться неподвижной, в то время как мой взгляд уперся ему в грудь. Ну почему он должен быть таким высоким? Чонгук наклонялся вниз, пока его рот не оказался менее чем в дюйме от моей шеи.
— Но он сказал правду. Ты самая красивая женщина из всех, что я когда-либо видел, и сегодня ты моя.
Его горячие губы коснулись моей кожи. Мог ли он почувствовать ужас, клокочущий в моих венах? Его руки на талии напряглись. Слезы навернулись на глаза, но я не позволила им пролиться. Я бы не заплакала, но слова Грейс засели в мозгу: «Он как следует трахнет
тебя».
Крепись. Я была Скудери. В голове вспыхнули слова Дженни: «Не позволяй ему обращаться с собой, как со шлюхой».
— Нет.
Слово вылетело из горла, словно боевой крик. Я вырвалась из его хватки и, спотыкаясь, сделала пару шагов назад. Казалось, все замерло.
Что я только что сделала? Сперва взгляд Чонгука был ошарашенным, затем ожесточенным.
— Нет?
— Что? — рявкнула я.
— Никогда раньше не слышал слова «нет»?
Заткнись, Лиса. Ради всего святого.
— Я часто это слышал. Парень, которому я раздавил горло, повторял это снова и снова, пока больше не смог говорить.
В негодовании я отступила на шаг назад.
— Так что, ты и мое горло собираешься раздавить?
Я была словно загнанная в угол собака, которая кусалась и царапалась, но мой противник был волком. Очень большим и опасным волком.
Холодная улыбка скривила его губы.
— Нет, это бы противоречило цели нашей женитьбы, ты не находишь?
Я содрогнулась. Конечно, противоречило бы. Он не мог меня убить. По крайней мере, если хотел поддерживать мир между Чикаго и Нью-Йорком. Но это не значило, что он не мог избивать меня или брать
силой.
— Не думаю, что отец обрадуется, если ты причинишь мне боль.
Его взгляд заставил меня отступить еще на шаг.
— Это что, угроза?
Я отвела взгляд. Отец из-за моей смерти мог рискнуть и завязать войну, не потому, что любил меня, а чтобы сохранить лицо, и уж точно не стал бы этого делать из-за пары синяков или изнасилования. Для
моего отца это даже не было бы изнасилованием. Чонгук был моим мужем, и мое тело принадлежало ему, чтобы использовать его, когда вздумается.
— Нет, — сказала я мягко.
Я ненавидела себя за то, что была покорной, как сука,
склоняющаяся перед своим альфой, почти так же сильно, как его, за то, что заставлял меня это делать.
— Но ты отказываешь в том, что принадлежит мне?
Я свирепо посмотрела на него. Будь проклято это состояние подчинения. Будь проклят отец за то, что продал меня, словно скотину, и будь проклят Чонгук за то, что принял предложение.
— Для начала, я не могу отказать в том, на что у тебя и так нет права. Мое тело тебе не принадлежит. Оно мое.
«Он меня убьет», — мысль пронеслась в мозгу за секунду до того, как Чонгук очутился передо мной. Метр девяносто пять был пугающе
высоким ростом. Периферийным зрением я увидела, как движется его рука, моргнула и зажмурилась в ожидании удара. Ничего не произошло.
Единственными звуками были лишь тяжелое дыхание Чонгука и мой пульс, грохочущий в ушах. Я решилась поднять на него взгляд. Он пристально смотрел на меня, глаза были цвета летнего грозового неба.
— Я могу взять то, что хочу, — сказал он, но в голосе больше не было ярости.
Не было смысла это отрицать. Он был намного сильнее меня. И даже если бы я закричала, никто не пришел бы мне на помощь.
Возможно, многие мужчины из наших семей даже держали бы меня, чтобы облегчить ему задачу. Не сказать, что у Чонгука могли бы возникнуть с этим проблемы.
— Можешь, — признала я.
— И я возненавидела бы тебя за это до конца своих дней.
Он усмехнулся.
— Думаешь, меня это волнует? Это брак не по любви. И ты уже меня ненавидишь. Я вижу это в твоих глазах.
Он был прав по обоим пунктам. Это было не по любви, и я уже его ненавидела, но эти слова, слетевшие с его уст, сокрушили последнюю частицу глупой надежды. Я ничего не сказала.
Он указал на накрахмаленные до скрипа простыни на кровати.
— Ты слышала, что сказал мой отец о нашей традиции?
Кровь застыла в жилах. Слышала, но выкинула это из головы до нынешнего момента. Мои усилия были напрасны. Я подошла к кровати и уставилась на простыни, буравя взглядом то место, где должно быть
доказательство моей невинности. Завтра утром женщины из семьи Чонгука постучатся в дверь, заберут простыни и представят их нашим отцам,
чтобы те могли осмотреть свидетельство состоявшейся свадьбы. Это была идиотская традиция, но я не могла от нее уклониться. Боевой дух меня покинул.
Было слышно, как Чонгук подошел сзади. Он сжал мои плечи, и глаза закрылись - я не издала ни звука, но битва со слезами была проиграна.
Первые капли уже прилипли к ресницам, затем упали на кожу, прожигая дорожки от щек к подбородку. Он скользнул пальцами по
моим ключицам и вниз, к краю платья. Губы задрожали, и я почувствовала, как с подбородка капает слеза. Руки Чонгука на моем теле
напряглись. На мгновение мы оба замерли. Он повернул меня к себе и приподнял подбородок. Его холодные серые глаза изучали лицо. Мои
щеки были мокрыми от безмолвных слез, но я не заговорила, лишь вернула ему взгляд. Он опустил руки, резко повернулся и, выругавшись на итальянском, вогнал кулак в стену. Я ахнула и отскочила назад. Сжав
губы, посмотрела на спину Чонгука. Он стоял лицом к стене, плечи тяжело поднимались. Я быстро вытерла слезы со щек.
Ты этого добилась. Ты действительно его разозлила.
Мои глаза устремились к двери. Возможно, я смогу добраться до нее раньше Чонгука. Может, он меня не догонит, и мне даже удастся попасть на улицу, но я не смогу покинуть территорию. Он развернулся
и снял пиджак, обнажив черный нож и кобуру пистолета. Уже красные от удара о стену пальцы сомкнулись на рукояти, и Чонгук достал нож.
Лезвие было изогнуто, как коготь: короткое, острое и смертоносное. Оно было таким же черным, как и рукоять, его не просто заметить в темноте. Керамбит для ближнего боя. Кто знал, что одержимость Фабио
ножами когда-нибудь мне пригодится? Теперь, по крайней мере, я могла узнать нож, которым меня порежут. Я проглотила истерический
смешок, который хотел вырваться из горла. Чонгук
пристально смотрел на лезвие. Пытался ли он решить, какую часть отрезать от моего тела первой?
Умоляй его. Но я знала, что меня бы это не спасло. Люди, вероятно, постоянно умоляли его, и из того, что я слышала, это их не спасало.
Чонгук не проявлял милосердия. Он станет следующим доном нью- йоркской Семьи и будет править с холодной жестокостью.
Чонгук подошел ко мне, и я вздрогнула. Темная улыбка тронула его губы. Он вжал острый кончик лезвия в мягкую кожу ниже сгиба своей руки, выжимая кровь. Мои губы разомкнулись от удивления. Положив
нож на маленький столик между двумя креслами, он взял стакан и, держа порез над ним, без единого намека на эмоции наблюдал, как кровь капает вниз, после чего исчез в ванной.
Я услышала шум воды, затем он вернулся. В стакане смесь воды и крови была светлого красного цвета. Чонгук подошел к кровати, окунул пальцы в жидкость и размазал ее по центру простыни. Мои щеки
покраснели от понимания происходящего. Я медленно направилась к нему и остановилась, все еще находясь вне зоны досягаемости, хотя не сказала бы, что от этого было много толку.
— Что ты делаешь? — прошептала я, пялясь на запачканные простыни.
— Они хотят крови. Они ее получат.
— Почему вода?
— Кровь не всегда выглядит одинаково.
Кому это знать лучше, как не ему.
— Крови достаточно?
— Ты ожидала кровавую баню? — Он наградил меня язвительной улыбкой.
— Это секс, а не поножовщина.
«Он как следует трахнет тебя». Слова горели в мозгу, но я не повторила их.
«Просто, скольких же девушек ты лишил невинности, чтобы это знать? И сколько из них пришли в твою постель добровольно?» — Слова вертелись на кончике языка, но я не была самоубийцей.
— Они не узнают, что это твоя кровь?
— Нет.
Он вернулся к столику и налил виски в стакан с кровью и водой. Не сводя с меня глаз, осушил его одним глотком. Я невольно сморщила нос от отвращения. Он что, пытался меня запугать? Пить кровь с этой целью
было излишне. Еще ни разу не встретив, я уже его боялась. И, возможно, все еще буду бояться, когда склоню голову над его открытым гробом.
— Что насчет теста ДНК?
Он засмеялся. Это был не совсем радостный звук.
— Им будет достаточно моего слова. Никто не усомнится в том, что я забрал твою девственность, когда мы остались наедине. Они не
станут, потому что я тот, кто я есть.
«Да, это так. Тогда почему ты меня пощадил?» — еще одна мысль, что никогда не сорвется с моих губ. Но Чонгук , должно быть, думал о том же, потому как его брови сошлись на переносице, а взгляд стал блуждать по моему телу.
Я напряглась и сделала шаг назад.
— Нет, — произнес он низким голосом. Я замерла.
— Ты сегодня уже пятый раз шарахаешься от меня.
Он поставил стакан, взял в руку нож и подошел ко мне.
— Отец никогда не учил тебя скрывать страх от монстров? Они пускаются в погоню, если ты бежишь.
Может, он ожидал, будто я стану противоречить его утверждению, что он монстр, но я была не настолько хорошей лгуньей. Если монстры и существовали, то к ним можно было отнести мужчин из моего мира.
Когда Чонгук возник передо мной, пришлось откинуть голову назад, чтобы взглянуть ему в лицо.
— Этой крови на простынях нужна история,
— просто сказал он и поднял нож. Я вздрогнула, и он шепнул: — Это уже шестой раз.
Он подсунул лезвие под край лифа свадебного платья и медленно провел ножом сверху вниз. Ткань расходилась в стороны и наконец упала к моим ногам. Лезвие ни разу не коснулось моей кожи.
— В нашей семье существует традиция раздевать невесту таким образом.
У его семьи было много отвратительных традиций.
В конечном счете, я оказалась перед ним в плотном белом корсете со шнуровкой на спине и в трусиках с бантом чуть выше попы.
Мурашки покрывали каждый сантиметр моего тела. Взгляд Чонгука обжигал кожу. Я отступила назад.
— Седьмой, — произнес он тихо.
Во мне вспыхнула ярость. Если он устал, что я шарахаюсь, может, стоило прекратить быть таким пугающим?
— Повернись.
Я выполнила приказ, и, услышав его резкий вдох, тут же об этом пожалела. Он подошел ближе и слегка потянул за бантик, отчего трусики оказались еще выше. «Подарок, что нужно распаковать.
Какой мужчина сможет этому противостоять?» ‒ неожиданно вспыхнули в голове слова мачехи Чонгука и. Я знала, что под бантиком попа
будет совершенно неприкрыта. Скажи что-нибудь, чтобы отвлечь его от этого дурацкого бантика над задницей.
— Ты уже пролил за меня кровь, — сказала я дрожащим голосом и едва слышно добавила: — Пожалуйста, не надо.
Отцу было бы стыдно за мое открытое проявление слабости. Но он был мужчиной. Мир был создан для него. Женщины были созданы для того, чтобы он их брал. А мы, женщины, должны были беспрекословно
подчиняться.
Чонгук ничего не ответил, но костяшки его пальцев коснулись кожи между лопаток, когда он поднял нож к корсету. Под лезвием ткань с треском разошлась. Я подняла руки, прежде чем защитный барьер успел
упасть, и прижала корсет к груди.
Он крепко обернул руку вокруг моей грудной клетки так, что обе мои руки оказались в его хватке, а второй потянул за плечо, прижимая к себе. Я задохнулась, когда что-то твёрдое толкнулось в поясницу. Это
был не пистолет. Жар прилил к щекам, и страх сковал тело. Он скользнул губами по моему уху.
— Сегодня ты молишь меня о пощаде, но однажды будешь умолять трахнуть тебя.
«Нет. Никогда», — поклялась я себе. Его дыхание было горячим, и я закрыла глаза.
— Только лишь потому, что я сегодня не заявил на тебя свои права, не думай, будто ты мне не принадлежишь, Лиса. Ни один мужчина никогда не получит то, что принадлежит мне. Ты моя.
Я кивнула, но он еще не закончил.
— Если я застану мужчину, целующим тебя, я отрежу ему язык.
Если увижу, как мужчина прикасается к тебе, я отрежу ему пальцы по одному.
Если я поймаю мужика, трахающим тебя, я отрежу его член и яйца, а затем скормлю их ему. А тебя заставлю смотреть.
Он опустил руку и отошел назад. Краем глаза я наблюдала, как Чонгук опустился в кресло и, взяв бутылку виски, налил себе изрядную порцию. Пока он не передумал, я направилась в ванну, закрыла дверь и
повернула замок, потом съежилась от того, как это было глупо. Замок не представлял для него никакой преграды, ровно как и дверь. Ничто в мире не смогло бы меня защитить.
Я внимательно рассмотрела лицо в зеркале. Глаза были красными, а щеки мокрыми. Позволив тому, что осталось от корсета, упасть на пол, я взяла ночную сорочку, которую для меня сложил на стуле один из
слуг. Сдавленный смешок вырвался изо рта, когда я надела ее поверх трусиков с бантиком. Часть, прикрывавшая грудь, была из кружева, но,
по крайней мере, оно было не прозрачным, чего нельзя было сказать об оставшейся ее длине. Это была самая прозрачная ткань, которую я
когда-либо видела, и она не оставляла ничего для воображения ‒ живот и трусики были на виду. Подол рубашки дополнительно отделан кружевом, а длина была чуть выше колена. С тем же успехом можно
было выйти голой и покончить с этим, но во мне не было столько храбрости.
Я смыла макияж, почистила зубы, распустила волосы, и, не имея возможности отсрочить неизбежное, схватилась за ручку. Слишком ли
плохо будет, если я заночую в ванной?
Глубоко вздохнув, я открыла дверь и вернулась в спальню. Чонгук все еще сидел в кресле. Бутылка виски была наполовину пуста. От пьяных мужчин не стоило ждать ничего хорошего. Он взглянул на меня
и невесело засмеялся.
— И эту одежду ты выбрала, не желая, чтобы я тебя трахнул?
Я покраснела от его грубых слов. В нем говорило виски, но сказать прекратить пить было невозможно. Я придерживалась установленных
правил.
— Не я ее выбрала.
Скрестив руки, я разрывалась от желания скользнуть под одеяло и замереть. Но идея лечь в постель тоже казалась не слишком хорошей.
Не хотелось делать себя еще более уязвимой, чем уже была. Но и стоять полуголой перед Чонгуком не лучший вариант.
— Моя мачеха? — спросил он.
Я просто кивнула. Он опустил стакан и поднялся. Конечно же, я вздрогнула. Выражение его лица омрачилось. Ничего не сказав, Чонгук
прошел мимо меня в ванную; когда его рука коснулась моей, и я охнула, он промолчал. В тот момент, когда дверь закрылась, я, резко выдохнув,
подошла к кровати, нашла взглядом светло-красное пятно и села на край матраса. Из ванной доносился шум воды, но, в конце концов, Чонгук вернется.
Я легла на край, повернулась набок и натянула одеяло до подбородка, затем закрыла глаза, заставляя себя заснуть. Мне хотелось, чтобы этот день закончился, даже если это было началом многих адских дней и ночей.
Шум воды прекратился, и несколько минут спустя Чонгук вышел из ванной. Я пыталась дышать размеренно, будто уже спала, и даже осмелилась глянуть на него сквозь полуприкрытые веки, и то лишь потому, что мое лицо было укрыто одеялом и походило на камень. Чонгук
был в черных трусах. И если в одежде он выглядел впечатляюще, то полураздетый выходил совершенно на новый уровень. Он был сложен из мышц, а его кожа была покрыта шрамами. Некоторые из них были тонкими и длинными, похожие на следы от ножа, а некоторые - круглые и рваные - словно пуля разорвала его плоть. Над сердцем была надпись.
Было невозможно прочитать ее издалека, но интуиция подсказывала, что это их девиз. «Рожден в крови. Поклялся на крови. Я вхожу живым и уйду мертвым».
Он погасил свет, погружая нас в темноту. Внезапно я
почувствовала, будто нахожусь в лесу, зная, что кто-то меня преследует.
Кровать просела под весом Чонгука, и, сжав губы, я схватилась за край, позволяя себе лишь неглубокие вдохи.
Когда он лег, матрас сместился. В ожидании, что Чонгук потянется и возьмет то, что принадлежало ему по праву, я затаила дыхание. Будет ли так всегда? Буду ли я жалкой до конца своих дней, а мои ночи наполнены страхом?
Обрушилось давление последних нескольких недель или, может, лет, и на меня накатили беспомощность, гнев и страх. Переполняла ненависть к отцу, но хуже всего был горячий нож разочарования и печали. Он отдал меня человеку, о котором ничего не знал, за
исключением репутации умелого убийцы; предложил врагу, чтобы тот делал со мной все, что заблагорассудится. Человек, который должен был защищать, сунул в руки монстра с целью сохранить себе власть.
Из глаз полились горячие слезы, но давление в груди не убавилось.
Оно становилось все сильнее, а затем я, не в силах его больше сдерживать, вздохнула и всхлипнула. Возьми себя в руки, Лиса. Я пыталась бороться, но с губ сорвался еще один удушливый всхлип.
— Ты будешь плакать всю ночь? — послышался в темноте холодный голос Чонгука.
Конечно же, он еще не спал. Для человека, занимающего его положение, лучше всегда держать ухо востро.
Я уткнулась лицом в подушку, но теперь, дав волю слезам, уже не могла их унять.
— Не представляю, как бы ты плакала, если бы я тебя все-таки взял. Может, я должен тебя трахнуть, чтобы дать реальную причину для слез?
Я подтянула ноги, пытаясь стать как можно меньше. Знала, что нужно остановиться. Меня не побили или чего еще хуже, но я не могла совладать со своими эмоциями.
Чонгук зашевелился, и мягкий свет заполнил комнату. Он включил ночник на тумбочке. Я ждала, точно зная, что он смотрит на меня, но продолжала прижимать лицо к подушке. Может, он выйдет, если его окончательно достанет шум. Когда он прикоснулся к моей руке, я так яростно дернулась, что непременно упала бы, но Чонгук подтянул меня к себе.
— Довольно, — произнес он низким голосом.
Этот голос. Я уже успокоилась и позволила ему перевернуть меня на спину, выпрямив ноги и лежа подобно трупу.
— Посмотри на меня, — приказал он, и я послушалась.
Был ли тому причиной голос, который сделал его печальным?
— Я хочу, чтобы ты перестала плакать. Я хочу, чтобы ты перестала дергаться из-за моего прикосновения.
Я онемело кивнула.
Он покачал головой.
— Этот кивок ничего не значит. Думаешь, я не узнаю страх, когда он на меня смотрит? Когда я выключу свет, ты снова будешь плакать, как будто я тебя изнасиловал.
Я не знала, чего он от меня хотел. Не то чтобы мне нравилось быть до чертиков напуганной. Этот страх не был единственной причиной моего срыва, но он все равно не понял бы. Как он мог понять мои
чувства? Словно мою жизнь украли? Моих сестер, Фабио, мою семью, Чикаго - все, что я когда-либо знала и от чего теперь должна была отказаться.
— Чтобы подарить спокойствие и заткнуть тебя, я готов поклясться.
Облизав губы, я чувствовала на них соленые слезы, пальцы Чонгука сжались на моей руке.
— Клятву?
Он взял мою ладонь и прижал к татуировке на сердце. От моего прикосновения его мышцы напряглись, и я выдохнула. Он был теплым, а кожа нежнее, чем я ожидала.
— Рожденный в крови, поклявшийся на крови, я клянусь, что сегодня не буду пытаться украсть твою невинность и не причиню тебе вред.
Его губы скривились, и он кивнул в сторону пореза на руке.
— Я уже пролил кровь, это скрепит клятву. Рожден в крови.
Поклялся на крови.
Он накрыл мою руку, расположенную на татуировке, и стал ждать.
— Рожденная в крови. Поклявшаяся на крови, — тихо произнесла я.
Чонгук отпустил мою руку, и я опустила ее на низ живота, ошеломленная и смущенная. Клятва многое значила. Без лишних слов он погасил свет и вернулся на свою сторону кровати.
Слушая его ритмичное дыхание, зная, что он не спит, я закрыла глаза. Он не нарушил бы свою клятву.