Эпилог
Элегантный мужчина поднимался по лестнице, издавая негромкий скрип при ходьбе. Его шляпа почти наполовину, казалось, закрывала его радужку глаз, однако взгляд был целенаправлен на высокую деревянную дверь, к которой он с волнующим нетерпением поднимался.
Обдумывая то, что предстоит ему сказать, он постукивает по двери, и заходит к человеку, который, казалось бы должен был ответить на все его вопросы.
Зайдя в кабинет, он никого не увидел, но через пару секунд раздался хриплый голос.
– Кто там? – проворчал мужчина, выходя из-за стола за второй стеной, которая, будто бы ограждала его покои от посторонних глаз.
– Это Гейб Митчелл, сэр. Я писал вам письмо, мы договаривались с вами о встрече этим днем, – сказал посетитель.
– А... – протянул старик.
Лицо его было явно пропито. Морщины свисали, а запах бурбона, будто растекался по воздуху, с каждым его шагом на встречу к мистеру Митчеллу. Старик показал пальцем на стул. На место, где раньше он вел деловые беседы с множеством людей, что не оставили у него никаких особых воспоминаний, помимо тех, о которых Гейб Митчелл и пришел разузнать.
– Бенджамин, несколько лет назад, вы были начальником у двух моих друзей.
Лицо Бенджамина напряглось, но он старался не подавать виду, что возможно понял о ком зашла напряженная речь.
– Я не работаю, – отрезал мужчина. – Уже как несколько лет.
– Ясно... – сделал паузу Гейб. – Если вы не догадались, то я говорю о Джеймсе Уоллере. Я пришел к вам...
– Я знаю для чего вы пришли! – проворчал Бенджамин. – Я невиновен в смерти этого человека! Я не имел никакого отношения к нему! – нервно процедил он на еще незаданный вопрос, будто к нему обращались с ним день изо дня.
– Но вы работали с ним, – спокойно сказал Гейб. – Послушайте, я не буду терпеть притворности. Они мне по горло, поверьте на слово. Я хочу правды, но пока что вы не оправдываете моих ожиданий.
Повисло молчание между человеком, запуганным жизнью, и человеком, что слишком спокойно воспринимал со временем трудности, предоставленные ей. Хоть прожил и намного десятилетий меньше.
– Он погиб. Застрелен в попытке побега с казни. Это все, что я знаю! Вы могли прочитать это в прошлогодних выпусках!
– Нет, не все, – пронзительно произнес Гейб, не отрывая взгляда. – С чего бы его казнить?
– Преступ... – начал мужчина.
– Не говорите мне про преступления. О Боже, что за лживость! – перебил Бенджамина его собеседник. – Вы знаете, кто подстроил это обвинение. Все знают! Так почему вы не занялись правосудием? Это был ваш сотрудник. Один подставил другого, это ясно даже глупцу!
– Гейб, вы не понимаете... – хрипло продолжил Бенджамин. – Правосудия нет. Я был борцом за правое дело, но посмотрите, что со мной стало...
– Вы оправдываете пьянство, неудачной попыткой добиться справедливости? У меня совсем мало времени, Бенджамин. Джеймс и Оливия были моими старыми друзьями. Мне нужна информация, которую храните только вы в своей памяти.
Бенджамин полностью успокоился и понял, что смысл в сопротивлении, спустя стольких лет, теряется.
– Оливия Уоллер единственная, кто осталась счастливой, после истории, в которую я, собственноручно, втянул совсем молодых людей. Овдовев, убивалась горем... по счастливой случайности, вышла удачно замуж. Со смерти мужа прошло чуть больше полугода тогда... Помню, как сегодня, что пришла ко мне переполненной сомнениями и страхом, перед осуждением кругов. Слишком уж она приглянулась одному недавно поднявшемуся в свет художнику – Майклу Эвансу.
Ей некуда было идти, совсем одна бедная девочка. Тогда она напоминала мне Грейс. О, такую беззащитную, но храбрую Грейс! – голос его слегка задрожал.
Трясущимися руками Бенджамин подтирал слезы вины.
– Что вам известно о том, куда делась Грейс Донован? – зная ответ, спросил мистер Митчелл.
– Скончалась... Мне говорили, что она скончалась от болезни. Такая молодая, да не уберег ее Господь! – говорил он, не сдерживая ни единой слезы, когда понял, что остановить их уже не удастся.
– Так и вы не уберегли, – твердо предъявил собеседник. – Послушайте, я знаю, что они обращались к вам за помощью, вы можете не бояться проболтать лишнего. У Джеймса и Грейс был роман, о котором вы были уведомлены. Так же вы знали, что Альберт Донован был криминальным деятелем, что остался безнаказанным! – поднял голос впервые за этот разговор молодой человек.
Бенджамина жалко ему не было. Ибо в чем смысл жалости, когда перед глазами плоды уже содеянного? Старик закрыл оттекшее лицо руками, не в силах найти ни единого аргумента, который мог бы оправдать его за бесчестное бездействие! А также, за необдуманные действия, что привели к печальному исходу. Его вина была – глупость и беспечность, что жестоко обошлись с такими юными людьми.
Мистер Митчелл взгрустнул. А, позже глаза его налились скорбью.
– Последнее, что я спрошу у вас прежде, чем уйду, – начал Гейб.
– Уходите. Больше я никого не запущу сюда. Не хочу никого видеть! – заворчал опять мужчина, поглядывая на бутылку.
– Ваше право, но у меня остался вопрос. Тот самый, зачем я приехал сюда, – вдохнул Гейб с неистовым спокойствием, после малейшего повышения своего грубого мужского голоса. – Как отыскать Альберта Донована и затянуть на его шею тугую петлю?
У Бенджамина будто воздух перекрыло.
– При всей честности... я бы сделал это сам!
Честности у него было не так много, но этим словам Гейб Митчелл поверил без сильных сомнений. Он бы назвал дюжину людей, у которых мысль об убийстве Донована вызвала бы совершенно свойственную улыбку.
Гейб, удовлетворившись проверкой Вуда на точность уже ранее известной ему информации и навсегда попрощавшись, вышел из потускневшего дома.
К счастью или к сожалению, но Альберт Донован, человек зарабатывающий на подставе бедных людей, ведущий пагубный для общества бизнес казино, а также муж-тиран был мертв. Заколот ножом в своем же казино спустя четыре года, после побега его жены.
Было это огорчением лишь для людей, что сгорали чувством вдохновляющей мести, что была смыслом жизни тех, кто потерял самое дорогое, что не сравнилось бы с материальным. Для людей и их семей, потерянных в грязных деньгах, затянутых и лишенных силы воли, лишенных больших чувств, что могли бы перекрыть чувства даже большего азарта.
«Как странно» – подумал Гейб.
А ведь на месте «потерянных людей» запросто оказались бы, те самые юнцы, что хотели справедливости для себя, но не предавали ценность справедливости для других.
Не всегда богач олицетворяет гордыню, которую могли бы осудить маленькие люди, пряча такую же за собой. В любом случае последователи дела Донована были устранены, а заведение наглухо закрыто.
Проходя ворота, Гейб Митчелл остановился, и на секунду задумался. Решение, которое он примет, не повлекло бы больших последствий для тех, кто участвовал в этой истории, но встряхнуло бы жизнь Бенджамина Вуда, и дало бы от части простить себя. Однако, после короткого размышления, Гейб развернулся и покинул двор, унеся посмертную тайну с собой.
Как не ему знать, что такое быть борцом за правое дело? Как может быть такое, чтобы правосудие не наступило? Его переполняло внутреннее возмущение на равнодушном лице, пока он не пришел на встречу к своей незаконной, но сердечной жене.
– Как все прошло? Ты узнал все? – спросила Джо.
– И даже без встречного поцелуя?! – расплылся он в еще большей улыбке, нежно притянув ее к себе.
– Ты должен быть серьезней! А ну! – смеясь отпячивалась девушка.
– Тебе не хватило моей серьезности в первые месяцы нашего знакомства, любимая? – говорит Гейб, откидывая ее кудри за спину.
– О, ты был серьезен! – засмеялась душевно она, но сразу притихла. – Тебе не кажется, что мы ради этого и встретились? Мы сделали столько хорошего, стольким оказали помощь, собрали столько материала, чтобы они и их семья не попали в такой же ужас, в какой столько лет назад попала и я, – Гейб понимающе качнул головой, молча наслаждаясь ее голосом и внимательно слушая, что она хочет этим сказать. – Но они... я была так рада познакомиться с ними. Мы уберегли их, как только могли, не наша вина, что все так вышло.
– Все так и есть, милая! – воодушевленно сказал Гейб, проводя ладонью по ее щеке. – Расскажу тебе все по дороге. Добираться долго, городишко на окраине.
– Там сейчас Джеймс?
– Да, он там, – ответил напарник Джо.
***
На окраине Франции в городишке Сент-Эмильон, цветочном... тихом... маленьком.
Гейб и Джозефина стучатся в дверь. Подождав минуты две, за дверью послышались громкие звуки. Повернулась ручка, отворившая дверь.
– Лили! – поприветствовали и пожали они друг другу руки.
Рыжеволосая девушка вежливо пригласила их в дом. На лице ее была очень добрая улыбка. Под глазами были совсем маленькие морщины, однако, на редкость, ее как женщину, это украшало.
– Мама... – послышался голос возле ее ног.
Совсем маленькая девочка, на вид чуть больше трех.
– Да, солнышко, прошу, пойди поиграй с братом, у нас гости, – совсем мягко сказала Лили. – Проходите, – добавила она нам.
– Тебя не утруждают два ребенка? – спросила Джозефина с теплотой в душе.
– Конечно нет. Честно говоря, она часть моей души. Часть напоминания о сестре. Я и представить не могла, что она так будет похожа на свою маму. Я плохо помню Грейс в таком возрасте, но о Боже! – мило засмеялась Лили. – Эти глаза! Джо, эти глаза просто невероятны... они настолько ее, что, когда я смотрю в них мне кажется, что я смотрю на Грейс! Такие же большие... кажется, что в радужку поместилось необъятное небо.
– Когда она подрастет, ты ведь расскажешь ей про Грейс? – задала вопрос Джозефина, упустив тот момент, когда остались они только вдвоем.
Гейб оставил их на приятную, женскую беседу.
– Конечно. Ей расскажет Джеймс, когда только захочет, но пока ей только три с половиной. Слишком рано для правды, – замотала головой она.
– Я помню, когда это произошло. И больше никогда не забуду. Мы жили в одной квартире примерно год, когда Грейс вынашивала ребенка, после нашего побега. Было сложно, но мы справились со всем, что было. Происходило что-то еще, но мы вновь справлялись. Она тяжело болела, но снова смогла. Ах, Лили, я не понимаю, почему она это сделала? Почему покинула нас? Она же была так счастлива первый год! А родив, она, почти не держала свою девочку, понимаешь? Будто бы боялась ее. Как мать не может любить своего ребенка? Она была мне подругой, но я никогда не смогу простить ее за то, что она собственноручно покинула нас и того, кого так ждала в утробе!
«В один момент слезы прекратятся» – думали все, смотря на надгробие той, кого не понимали, но все же скорбели. Лишь Лили знала причину ухода, она хранила это понимающее молчание, и убеждала всех не винить ее молодую сестру. Ведь вовсе она не лгала, что была счастлива. Они не понимали, почему в жизни их столько смертей, пока к глубокой старости, не поняли, что сама смерть часть жизни.
Одно в этой истории явно было правдой. Джеймс Уоллер был жив, первое время лишь снаружи, но взросление дочери вернуло его. В скорби он отыскал сестру Грейс и ее мужа, поведал им историю и стал частью их семьи. Лилия приняла ребенка как своего, любя на ровне с собственным сыном. Джеймс жил не с ними, но по соседству, регулярно следя и проводя время с самым драгоценным, что осталось у него от жизни.
– Я так скучаю по ней, – прошептал Джеймс, стоя на балконе. – Не знаю куда себя деть, хотя прошло уж столько лет.
– Воспитывай дочь, как делал прежде, – ответил Гейб, и через минуту продолжил: – Я давно не был здесь... она выросла...
– Да, – ответил с каменным лицом Джеймс, – Я собираюсь перебраться с дочерью в Озерные края.
Он тепло улыбнулся на эту идею, думая о том, как и ему было бы неплохо съездить в родные места.
– Альберт Донован мертв, – после сошедшей улыбки сказал Гейб, не желая тянуть важную весть.
– Да?
– Да. Все кончено.
– Кончено? Ну, конечно, а как иначе? Для меня все было кончено еще, когда мать моей дочери сошла с ума!
С бешенством сказал уж совсем другой мужчина, что поглаживал свою отросшую, за несколько лет, бороду.
Волосы его были коротко стрижены...
– Друг, ты же знаешь, что это не так? – положил Гейб ладонь на его плечо, намекая ему о том, чтобы, замкнувшись в себе, он не потерял интерес к женщинам.
Хоть молчание и повисло между ними, но вновь двое братьев воссоединились. Снова сплочены. Снова являясь опорой друг другу, шли до конца пути. Возраст уж был их виден на лицо... но как бы не так, большое преступление повлекло большую беду, большую любовь, растущую ненависть и длинную историю.
– В любом случае, Гейб Митчелл... в какие приключения бы мы не попадали, мы с Грейс прекрасно провели тот первый год. Он был счастливым и тихим... – мужчины, задумавшись, улыбнулись друг другу кончиками рта.
Чуть переходя на негромкий смех, понимая, что тишины им не хватало с самого юношества. Слыша краем уха детские голоса, Джеймс, трезво смотря на мир, и воодушевленно смотря на улицы цветочного города Франции, довольно добавляет:
– Я буду смел, как никогда, чтобы повествовать эту историю дочери!
«Историю бессмертной любви, точка которой будет ставиться лишь в конце моей эпитафии.»
Конец
Письмо Грейс
Дорогой Джеймс – это первое письмо, которое я пишу тебе за нашу недолгую, но яркую историю. Я в смятении. Сейчас тот период, когда я не имею понятия как поступить, но я точно знаю, что однажды мы обретем друг друга и наше минувшее счастье.
Эти несколько дней были настолько тяжелы для меня, что я не в силах выйти из комнаты без страха того, что мой взгляд слишком долго задержится на вас. Дабы не давать повод и провокацию возобновить нашу прекрасную, но опасную близость, что привела уже к большому последствию, о котором я расскажу чуть позже в этом письме.
Наша встреча была судьбоносной. Я твердо уяснила это, когда осознала, что без нашего бессовестного тайного союза я бы так и не познала, что такое любовь, и я уверена ты тоже. Это чувство напомнило мне ту пору, когда я впервые пыталась ему противостоять, но тут же вернулась к тебе с поражением. После нашей встречи на приеме у Бенджамина, это чувство вернулось с новым порывом и новой силой, однако оно было запятнано сильной обидой: твоей причастностью и способствованию к смерти моего любимого отца, память, которого я всегда буду чтить.
Мне казалось, что простить это невозможно. Невозможно простить ту рану, что ты нанес мне своим жестоким обманом, и невозможно простить человека с таким непорядочным прошлым, зная на какие деньги ты оказался в свете. Осуждение и пылающая ненависть к тебе и к нашему прошлому, прошла под потоком страсти, но все же даже она не смогла стереть это из моей памяти.
Оливию я узнала не сразу. Только в момент, когда нас поселили в один дом я опознала ее округлые черты лица и темные волосы, хоть виделись мы с ней не больше раза. Она стала выше, женственнее, элегантнее, но, честно говоря я никогда не видела в ней соперницу, что не сказала бы о твоей видной ревности меня к старику Альберту.
Я хочу искренне извиниться за те манипуляции над твоими чувствами, когда при твоем присутствии я проявляла к нему знаки внимания; за мое поведение. Перед ним я не смогла бы извиниться даже фальшиво, ведь то, что я пережила с ним после того как села в тот злосчастный поезд и оставила тебя позади, является самой грубой ошибкой в моей жизни, из-за которой я расплачивалась каждый день до того, как перестала дышать. Надеюсь, что, когда-нибудь я смогу рассказать тебе об этом.
Если бы моя гордость дала тогда слабину, то все бы было по-другому. Я могла не идти на указ матери о замужестве и поступить как человек, бросающий свою семью, но правда была в том, что нашей семьи не было давно, а мое импульсивное решение на почве разбитого сердца разбило мне жизнь. А всего лишь то стоило не садиться в поезд, везущий меня к тому, кто очернил мою жизнь до невозможности. Всего лишь то стоило признать, что мое прощение было на шаг ближе, чем я показывала тебе.
Сейчас я пишу тебе это поздней ночью захлебываясь слезами, и пытаюсь громко не дышать, чтобы не разбудить супруга. Я вспоминаю нашу первую встречу, когда я была опечалена угрозами матери о замужестве, если отец не справился бы с долгами. Злая ирония в том, что когда передо мной встал выбор, я выбрала то, чего так яро боялась, и твой поступок, стал отсчетом до нашей разлуки.
Тогда я сказала то, что ты так и не понял с течением лет... я хотела дышать, но я и понятия не имела, что моим воздухом станешь ты. Свобода, что окрыляла нас и связывала все больше, пугала меня по началу, тогда-то я и уехала в город, где получила печальные новости. Изначально, я не рассчитывала, что из этого могло что-то получиться, и дело было не в том, что ты был беден, как тебе казалось, а в том, что я не верила, что могла быть бы счастлива с тем, с кем захочу.
Сейчас я скажу тебе то, ради чего пишу это письмо. Пару часов назад, до прихода Альберта, я убедилась в том, что так долго отрицала. Во мне растет наш ребенок, Джеймс... и как же больно мне осознавать, что вся ложь и порочность нашей любви переложится на его рождение.
Ты не разговариваешь со мной, ты посвятил себя жене и хочешь встать на праведный путь, но сейчас единственное, что ты обязан сделать, это дать мне свое решение, что снова переполошит нашу жизнь, как небывало раньше, ну или же оставит как есть. Если бы все было так просто... мы так и не успели поговорить скучаешь ли ты по Озерным краям... я безумно. Хоть и прожила я там недолго, но чувство тоски по Родине не покидает меня с убытия со станции. Надеюсь, мы проведем там, как можно больше времени или же вовсе переедем.
Я очень надеюсь, что твой отец жив, и твоя обида на него угасла, хотя бы наполовину, ведь было бы так прекрасно показать ему его внука или внучку, если конечно ты решишься на такой шаг.
«Страх, живший во мне, сгинул» – так я думала до этого вечера, пока не поняла, что самое страшное это то, что может произойти, откажись ты сейчас от нашего ребенка и нашего будущего. Больше никаких обид, я не держу зла, и молю о том, чтобы ты не держал зла на меня. Я не знаю, смогу ли отдать или подкинуть тебе это письмо, узнаешь ли ты правду, и хватит ли смелости у меня рассказать тебе ее.
Переступи через гордость, посмотри в мои глаза, и помоги нам сбежать, если ты любишь меня так же сильно, как тогда, когда ты помог научиться мне дышать.
«В своем несчастье одному я рад,
Что ты – мой грех, и ты – мой вечный ад»
В. Шекспир
Со всей сильнейшей любовью, что переступила через ненависть... твоя Грейс.