Глава 33
Операция «ОФФ» шла полным ходом. В «большой беседе», как прозвала её Ева, обсуждения происходили каждый день. Однако, первую неделю результаты были только в худшую сторону: преподаватель, услышав что-то неприятное, просто вызывал на сцену и унижал студента, порой до слёз. Такими темпами несколько участниц покинули беседу. Ещё сильнее стали падать духом, когда за перебой неудобных вопросов, Федотов писал докладную по фамилиям. А собрав три, можно и отчислить студента...
После первой же докладной Эвелина начала ругаться в «маленькой беседе», чтобы всё это прекратили. Она считала, что так он просто разберётся со всеми студентами по одному. Ещё больше она боялась за тех, кто также, как и она когда-то, получили приглашения на индивидуальную отработку.
Алиса, конечно же, агрессивно выступала за то, чтобы продолжить. Девочки могли бы всерьёз поругаться, если бы не Ярослав, более настойчиво сменивший тему. Однако он тоже был на стороне Лисы, что ужасно обижало Звёздную.
Третьим звонком на отмену операции было то, что двоим самым резвым парням Федотов запретил появляться на занятиях, пока они не напишут объяснительную с извинениями на имя директора.
— Ярослав, мы рушим карьеры этим людям! — она трясла его за руку, когда они стояли у её парадной.
— Всё нормально, — пытался успокоить парень. — Он только делает вид, что держится. Я уверен, что ему осталось совсем немного.
— Он просто отстранит тебя! — прошипела Эвелина.
Ей было больно даже думать о том, что у Ярослава могут опять начаться проблемы в универе. Он только-только начал показывать себя перед всеми с лучшей стороны, а теперь, из-за какого-то урода, всё это упустит? Ну уж нет!
— Ну напишу я ему эту извинительную столько раз, сколько ему потребуется, — сказал Яр.
— А если он просто... да я не знаю! Напишет на тебя ещё две докладные!?
— Ну напишет, и напишет, мне-то что... — он пожал плечами и попытался обнять девушку.
Она отшатнулась. «Совсем с головой не дружит?»
— Ярослав! Тебя! Отчислят! — крикнула она, краснея.
— Значит, кто-то другой доведёт это до конца.
— Но твоя карьера... — Он не может просто взять и не послушать её. Прекратить это — важно.
— Я разберусь как-нибудь со своей карьерой, солнце, — ласково произнёс Ярослав, делая шаг к ней навстречу.
Ева шагнула назад.
— Это того не стоит! — выдавила она из себя.
— А я считаю, что стоит, — твёрдо заявил Горный.
«Дурак!» — думала Ева, на глаза наворачивались слёзы — злости не хватало на него!
— Он даже ничего не сделал со мной, — подметила Эвелина.
— Он довёл тебя до слёз, и мне этого достаточно.
«Ты сейчас тоже до них меня доведёшь! Неужели не понятно, что мне это не нравится?»
— Я не хочу, чтобы ты этим занимался!
— Ев... Я не могу просто взять и бросить, — его голос был спокойным, как грёбанный камень, и это раздражало намного сильнее.
Губы задрожали. Ева не знала, как подействовать на этого упёртого барана, который придумал себе роль главного героя, и ни в какую не хочет принять факт, что они живут в реальном мире, где сраное добро не всегда побеждает, где нет чёрного и белого, где собственная жизнь может быть и должна быть важнее чёртовой справедливости.
— Но... Мне не нравится это... — она смогла только помотать головой.
— Я понимаю, — он снова попытался подойти. — Я знаю, это выглядит ужасно, но просто доверься нам.
— Просто брось это...
Она сильнее замотала головой, отходя от Ярослава всё дальше. И ещё, и ещё... Наконец она споткнулась, потеряла равновесие и очень быстро оказалась в тёплых объятиях.
— Ев... Ты... плачешь? — удивился Яр.
— Ты неисправим, — она уткнулась носом в куртку.
— Может быть, — девушка услышала, как он вздохнул.
— Ты эгоист, — добавила она, украдкой утирая слёзы о ткань.
— Это не так.
— Тебе плевать на них — на всех этих ребят, которых могут отчислить...
Ева оторвала голову от куртки, чтобы взглянуть ему в глаза. В них — бескрайнее, спокойное небо. И как вообще на него злиться, когда он так смотрит? Она нахмурилась и поцеловала его в нос.
— Ев... — ласково позвал Яр.
— Что? — Эвелина попыталась снова спрятать от него своё лицо, но ловкая большая и тёплая ладонь взяла её подбородок и приподняла. Обратно, к зрительному контакту.
— Я понимаю, что тебе страшно. Я понимаю и согласен с тем, что других могут отчислить. Но если до этого дойдёт — я сознаюсь в том, что организовал всё, чтобы защитить остальных.
— Но диплом... — бессильно произнесла она.
— На каждой паре, на которой появляюсь, я нахожусь только ради тебя. Ты сама говорила, что роль можно получить и без диплома.
— Очень глупо жертвовать образованием ради такой ерунды...
— Это не ерунда, это скандал, который мы выложим в интернет, из-за чего Федотов больше никогда не найдёт работу. Он заслуживает тюрьмы. Это меньшее, что я могу сделать. И я это сделаю.
— Но... — Ева не смогла больше найти, что сказать, и прижалась к нему со всей силы, обнимая обеими руками.
Удивительно, но, спустя ещё неделю тщетных попыток, оказалось, что они весьма не тщетны. И раздражение Федотова начало расти в геометрической прогрессии: Ева со всех углов слышала, что Евгений Геннадиевич стал вести себя «излишне агрессивно», а в большой беседе собирался список его гневных цитат. И с каждым днём появлялось всё больше участников.
Пришло время второго этапа.
Апрель медленно подходил к концу, на улице потеплело, и даже папа перестал постоянно наезжать на Эвелину с уже надоевшим мотивом «брось Ярослава».
Ева начала считать, что совсем скоро всё будет хорошо. Наконец-то.
Она не могла вдохнуть полной грудью, пока проблема «ОФФ» всё ещё существовала, но смена отцовского гнева на относительную милость очень поднимала ей дух. Отчего-то она позвала Ярослава посмотреть на её сольное пение. Она помнила, что посоветовал ей Ярослав во время поездки на дачу: включать не душу, а актрису, но она так и не могла добиться полного одобрения Ольги Владимировны.
Эвелина боялась показаться неумёхой перед Яром, хотя знала, что он ни за что в ней не разочаруется. Появление Ярослава не вызывало у педагога проблем, женщина будто была даже рада видеть зрителя.
— Прекрасно, перед мальчиком точно соберёшься, — хитро прищурилась она, взмахнула короткими светлыми волосами и заиграла на фортепиано.
День стоял солнечный, и её небольшой кабинет был заполнен пляшущими лучами, отчего настроение было таким весенним и лёгким, что Ева просто не могла сосредоточиться на тематике песни.
Голод, страх, отчаяние, надежда — всё это испытывали миллионы людей восемьдесят лет назад. Словами невозможно описать боль, которую они растили в себе. Оттого новые, растущие в мирном времени поколения, никогда не смогут понять, каково было тогда.
Ева сосредоточилась, глубоко вдохнула и пропустила вступление на распевку.
— Чего молчим?
— Не знаю... — сказала Ева, растерявшись. — Я была уверена, что мы уже песню петь будем.
Ольга Владимировна рассмеялась и снова побежала пальцами по пожелтевшим клавишам.
Ярослав не принимал участие, молча смотря на Еву расслабленными, влюблёнными глазами. Она видела его таким умиротворённым только на выходных, когда не было смен, и они вдвоём гуляли по парку с Киселём или готовили ужин и разговаривали о ерунде.
Ева отвела глаза, понимая, что совсем не может сосредоточиться, когда видит Горного.
Пение пошло труднее, чем обычно. Она была ужасно рассеянна и всё никак не могла собраться, пока в один момент...
— Ольга Владимировна, извините, что отвлекаю.
— Что такое, Ярослав? — спросила Ольга Владимировна, отрывая пальцы от клавиш.
— У меня есть ужасно глупая идея, которая может сработать, — сказал он, вставая.
Ева покраснела. Что он собрался делать? Петь вместо неё? Петь вместе с ней? Она практически с ужасом смотрела на то, как Ярослав подходит к Еве, смеясь.
— Ну чего ты испугалась? Я не собираюсь тебя кусать, — сказал он, взял её ладони, одну из них кладя на плечо, а вторую, сцепив со своей, отвёл в сторону.
Ева заметила игривый взгляд Ольги Владимировны.
— Я веду, а ты поёшь, — предупредил Ярослав, обнимая её за талию правой рукой.
— О как! — лишь удивилась преподаватель, выказав Ярославу полное доверие.
Эвелина не совсем понимала, что происходит. Она почувствовала себя совсем беззащитным и глупым котёнком, который уже не уверен, что «обязательно выживет». Она растерялась, глупо моргая и смотря на лицо женщины, собиравшейся снова играть мелодию «Туч в голубом».
Вдруг, у самого уха, раздался шёпот, от нежности которого по шее побежали мурашки:
— Мы танцуем вальс, солнце.
Ноты загромыхали в пыльном воздухе комнаты. Ярослав сделал шаг на Еву, она тут же подхватила плавные движения, которые должны были вот-вот медленно закружить её по кабинету. Они встретились взглядами, сердце уже привычно встрепенулось при соприкосновении с его душой, намного нежнее и серьёзнее его вида. Она даже не сразу поняла, что начала петь, ведь всё в ней сосредоточилось на нём, таком спокойном и уверенном, с которым хотелось быть ни смотря ни на что.
— Ты обнимаешь меня, — пропела Ева, действительно чувствуя объятия, переполняясь теплом его рук, и совершенно неожиданно ловя то самое настроение, которое ей не удавалось поймать долгие месяцы.
Текст так и подначивал её представлять, как они с Яром расстались на долгое, холодное и опасное время, отяжеляемое неизвестностью и страхом за любимого. Она буквально окунулась туда, где гром от взрывов и полыхающий огонь со всех сторон рассеивались, глядя на тучи — цвета глаз Горного — и вспоминая дом у Финского залива, профиль в кухонном окне, бой гитары и вальс, который они танцевали, танцевали, кружась и забываясь в касаниях друг друга.
Мелодия кончилась. Они замерли. Она шумно дышала, не отрывая глаз от парня, что так много для неё значит, и думая о том, какие же бессмысленные у неё были сомнения, ведь он, он — точно бы вернулся, чтобы снова взять её за руку и повести в вальсе. Как сейчас.
Ольга Владимировна была настолько довольна, что, кажется, растрогалась до слёз и заставила их повторить номер, в этот раз деля песню на две партии. «Тучи в голубом», конечно, мужская песня (если опираться только на текст), и Ева была уверенна, что Ярослав бы прочувствовал её слёту, а не как Звёздная, путавшаяся в искусственных ощущениях.
Сейчас эта песня казалась такой простой, что ей было даже стыдно за то, что у неё так плохо получалось чувствовать это настроение, переполнявшее девушку сейчас. Петь хотелось громче и дольше, тянуть гласные, погружаться целиком и заплывать глубже, глубже...
Ева была невероятно счастлива, что вместе их голоса звучали ещё лучше, чем по отдельности, что голова уже кружилась от бесчисленных поворотов, которые они совершали по всему кабинету, что Ярослав вообще додумался до такого, что их прекрасный преподаватель только преумножала волшебность и искренность момента.
— Ярослав! — известила она, Ева замолчала, а он вступил. — Теперь Ева строчку! — Она послушно продолжила. — Вместе!
Голоса слились воедино, и им не требовалось договариваться, чтобы звучать синхронно.
— Чудесно! Замечательно! — воскликнула Ольга Владимировна, когда они, наконец, замолчали и остановились.
Ярослав открыл окно, впуская весенний воздух.
— Ребята, не хотите спеть дуэтом на отчётном занятии? И на концерте ко Дню Победы?
Они согласились.
***
Ярослав видел, что Эвелина ожила. Его не могло не радовать то, что всё становилось хорошо. Но мысленно он снова и снова возвращался к разговору у её парадной, где она в слезах настаивала его бросить затею с Федотовым.
Но он не мог бросить. Ярославу всё время казалось, что он плохо старается. Он был практически уверен в том, что ничего не сделал для Эвелины (кроме того, что трахнул её в туалете вместо пары по фехтованию), и шанс уволить Федотова он просто не мог упустить.
Если, конечно, его не отчислят раньше.
Они с Евой стали ходить на пение вместе. Дебютное выступление было назначено на восьмое мая, а это означало, что времени у них было совсем мало. Они вместе подобрали костюмы, разобрали партии, отработали танец. «Тучи» стали их совместным проектом, который Ярославу был в радость. Какое-то время он переживал, что отобрал у Эвелины её работу, разделил момент её славы на них двоих, первое время хотел отказаться, но, как оказалось, девушка совсем не была против. Её тоже радовали часы вальсирования по старенькой кухне, пока закипал чайник и в духовке жарилась самодельная пицца.
Они были вместе так часто, что Ярослав начал задумываться о том, что было бы здорово, если бы они жили вместе. Каждое утро гуляли бы с Киселём, готовили завтрак и ужин, вместе бы ездили на учёбу, она встречала бы его дома со смен в какой-нибудь соблазнительной красной шёлковой пижаме, и каждая их ночь была бы незабываемой.
Но он боялся предложить это Еве. Они так и не решили проблему с её отцом... Это сильно напрягало. Ярослав не хотел быть тем, кто окончательно рассорит её с семьёй. Переезд к нему должен стать приятным событием, а не печальной необходимостью. Поэтому он всегда отбрасывал эту идею, едва она возникала.
Близился май, когда это произошло. Он не знал, что стало окончательной точкой, сколько студентов и сколько часов подряд выводили его из себя, но он, тяжело ступая по коридору, направился прямо к Ярославу. Ева и Алиса, стоявшие с ним рядом, ошалело пялились на исказившееся от ярости лицо. Таким они никогда не видели педагога по актёрскому.
Ещё не дойдя вплотную до Горного, мужчина громко и практически невнятно взорвался на него:
— Ты-ы-ы-ы! Подлец, мерзавец, мелкий ублюдок. Это твоих рук дело. Все они... это всё из-за тебя!
— И вам добрый день, Евгений Геннадиевич, — спокойно произнёс Ярослав. Он хорошо уяснил, как постепенно выходившего из морального равновесия мужчину мгновенно выводило каменное лицо Горного.
— Как у тебя вообще хватает наглости в таком тоне со мной разговаривать! — взвился мужчина.
— Прошу прощения? Как разговаривать? — он наивно похлопал глазами.
— Вот так!
Эвелина попятилась. Яр боковым зрением заметил, как Алиса полезла в карман джинс.
— Я не понимаю о чём вы, — сказал Ярослав максимально дружелюбно, стараясь взять всё внимание на себя, чтобы девочки могли включить камеры. — Простите, мы немного опаздываем на следующее занятие.
Парень не успел даже моргнуть, как Евгений Геннадиевич хватанул его за ворот футболки и притянул к себе. Все студенты, что проходили мимо, вмиг замерли. Глазами Яр насчитал не меньше десяти человек.
— Ещё хоть раз ты появишься на моих глазах со своими подружками... — преподаватель выплёвывал каждое слово ему прямо в лицо.
— Простите, а какими конкретно подружками? — перебил Горный. — Вы про Еву и Алису?
— Заткнись и слушай, — он встряхнул Ярослава.
«Вот сейчас, — думал Яр. — Ещё немного поднажать, и он сделает это». Кто-то из зрителей сделал шаг, чтобы прервать сцену, но другой невольный зритель положил ладонь ему на плечо, останавливая. Ярослав не стал рассматривать второго, но понял, что это был кто-то из «ОФФ».
— Ты и все твои сообщники, что пытаются вывести меня из себя, поплатятся за это! Я вас всех, до единого, исключу из этого учреждения, и всем вам, ничтожества, никогда, слышишь, никогда в вашей бесполезной жизни не стать никем, — он сильно тряс его за плечи, выплёскивая накопленную злобу. Но Яру было ничуть не жаль человека, которого практически травило пятьдесят человек. Он заслуживал худшего. — Ты — никто. И ты не сможешь сделать ничего против меня. Потому что я здесь не последний человек.
— Я не понимаю, о ч...
— Я сказал рот свой заткнул, ублюдок малолетний! — он снова встряхнул Ярослава, краснея до цвета лака на ногтях Алисы.
— Евгений Геннадиевич, прекратите немедленно! — выкрикнула Эвелина, явно больше не готовая это терпеть.
Но мужчина будто не слышал Еву. Он, бешено дыша, словно разъярённый зверь, смотрел Яру в самую душу, не видя больше никого вокруг. И его тёмные, остекленевшие глаза, совершенно не нравились студенту. Горный и сам злился не меньше Федотова, он чувствовал, как закипает внутри кровь, обжигая вены, как чешутся кулаки для первого удара. Но он не имеет права бить первым. Он должен стать жертвой.
— Евгений Геннадиевич... — он хотел попросить его отпустить, конечно, чтобы раззадорить, но и этих двух слов было достаточно.
Его приложили о ближайшую стену. Воздух выбился из лёгких, лопатки и позвоночник пронзило молнией. Но он не сопротивлялся. Наоборот, обмяк, едва мужчина приложил силу, чтобы получилось больнее. Чем Ярославу больнее, тем больше вероятность увольнения. Чем сильнее он пострадает, тем легче будет смотреть в глаза девушке, которая едва не подверглась насилию. Чем дольше будут заживать синяки, тем проще он будет гордиться собой. Тем, что сделал для Евы нечто большее, чем пустословное «Всё будет хорошо», от которого уже тошнило.
Ярослав знал, что молчаливую и податливую стену бить неинтересно, и потому сделал слабую попытку толкнуть Федотова в ответ. Оттого он окончательно слетел с грани дозволенного (хотя, возможно, это случилось уже давно), и врезал Яру по-настоящему. Кулаком в нос.
Мир завертелся перед глазами, отовсюду стали слышны крики, началась просто необъяснимая суета, и вскоре Ярослав оказался на полу. Сидящим. Перед ним на корточках сидела заплаканная Ева, трогающая его лицо. Слева от неё — Алиса, с достаточно довольным выражением на лице, а перед глазами громко, но очень невнятно ругались Евгений Геннадиевич и Александр Иванович.
Кто-то привёл Павла Степановича. Он подвинул девчонок в сторону и тоже присел на корточки перед Горным.
— Живой? — спросил он.
— Не в первый раз в такой я переделке, — хмыкнул Ярослав. — Я шпаги не боюсь.
— Ну раз шутишь, значит, всё нормально, — он криво улыбнулся, потрепал его по плечу и отправил в медпункт.
Медсестра причитала в унисон с Эвелиной. Алиса куда-то пропала. Яр потерялся во времени и пространстве, у него болели спина и лицо, но он был рад. Рад, что, кажется, всё закончилось.
— Он так глупо попался, — тихо сказал Ярослав, когда Ева приложила ему выданный медсестрой холод. Он сел на лавочку у двери в предшествующем кабинету Натальи Ивановной небольшом светлом помещении.
— Вы его почти всем универом довели, у него не было выбора, — проворчала девушка, сжимая брови и садясь справа от Ярослава.
— Ты недовольна?
— Мне кажется, что мы его... вытравили.
— А с тараканами по-другому нельзя, — нашёлся Горный. — Сами они не уходят от призывов совести.
Ева вздохнула.
— Ты прав.
Они замолчали, взявшись за руки, и просидели так до тех пор, пока медсестра их не выставила после повторного осмотра, объявив, что с Ярославом всё хорошо.
Они не знали, куда им идти, но думать над этим не пришлось.
— Ну, мы закончили! — объявила подбежавшая к ним Алиса.
За ней шла пара десятков студентов. И все они столпились вокруг Яра и Евы и наперебой стали рассказывать, что произошло. Ярослав не хотел вникать в подробности, у него был конкретный вопрос, на который он ожидал такой же конкретный ответ.
— Так, это всё прекрасно, мы нихера не поняли, мне насрать. Что. Там. С увольнением?
— Так как момент драки увидел преподаватель, он впал в перепалку с Федотовым, затем я показала снятое мною видео, написала пару слов в беседу, и все, кто мог, пришли. Мы подписали коллективную жалобу. Сначала замдиректора потребовала привести пострадавшего, но нас было двадцать пять недовольных студентов и три заинтересованных преподавателя, третий Иванов, если что, поэтому выбора не было. Скорее всего, после такого масштабного события, его уволят. И, наверное, быстро. Но ты тоже лучше сходи. Хотя видео я ей прислала.
Ярослав тяжело вздохнул, поблагодарил всех за участие, пожал всем руки, потёр ноющий нос и пошёл на второй этаж.
— Здравствуйте, — он заглянул в кабинет, услышав разрешение войти.
А тут, весьма кстати, сидел и сам Федотов. Как было несложно догадаться, Федотов писал... жалобу на Горного.
— Ярослав, зайди через полчаса, пожалуйста, — произнесла женщина, натягивая вежливую улыбку на уставшее круглое лицо.
Он зашёл. Состоялась непродолжительная беседа о том, как чувствует себя Ярослав и какая у него версия произошедшего. Выслушав юношу, Елена Ивановна тяжело вздохнула и объявила, что, после подобного инцидента, Федотов ненадолго задержится на рабочем месте, а жалоба на самого студента не будет рассмотрена. Особенно если Яр подпишется под коллективной жалобой. Он подписался. Его отпустили домой.
На следующий день, в четверг, должно было быть занятие по «Тартюфу», но... никто из группы на него не пошёл, потому что перед одной из пар к ним заглянул Воробьёв.
— Товарищи, я счёл нужным оповестить вас сразу же, Евгений Геннадиевич уходит из заведения.
Под всеобщие аплодисменты Павел Степанович откланялся учить других детей, походка его была уверенная, как обычно, но в ней читалось что-то новое, свободное. Вполне возможно, что их большая команда освободила университет от долгого и мучительного груза для педагогов, о котором и не подозревали.
Вечером в пятницу Ярослав назначал Илье дату и место очередной встречи. Хотелось отпраздновать и обсудить то, что они провернули — и не без помощи Морозова. Договорились на воскресенье.
Яр зашёл на кухню, снова вспоминая, как вчерашним вечером кружил с Евой по линолеуму, смеясь и распеваясь. Он подумал написать ей что-нибудь милое, например, что скучает и завтра весь рабочий день будет думать только о её улыбке. Пальцы побежали по клавиатуре, он, улыбнувшись, перечитал своё сообщение, собирался отправить, но вдруг зазвонил домофон.
Перед тем, как взять трубку и узнать, кого принесло к нему в половину двенадцатого, он всё-таки отправил Еве сообщение. Но, видимо, это было не обязательно. Потому что спустя пару минут на пороге стояла сама Ева, со своей спортивной сумкой, с красным от слёз лицом.
— Что с тобой? — спросил Яр, распахивая дверь и смотря на неё с полными глазами непонимания, удивления, и поднимающегося в груди нехорошего предчувствия.
— Привет, — начал её дрожащий голос. — Я могу немного пожить у тебя?