Глава 28: Цугцванг
Было до глупости наивно полагать, что одна поездка способна переломить ход событий. Что солнце, море и расстояние как-то волшебным образом растворят ту ядовитую смесь контроля и запретов, что отравляла воздух в их доме. Но в глубине души, в той самой, что упрямо верит в сказки, Моника надеялась.
Всё рухнуло в одно мгновение. Едва пришло сообщение о том, что самолёт Ламина приземлился и он выехал из аэропорта, Фарук привёл в действие свой безупречный механизм противодействия.
Он не кричал, не запрещал. Он действовал тоньше, ядовитее. К вечеру он «слёг» с внезапно нахлынувшей вирусной инфекцией. Объявил об этом за ужином грустным, но исполненным ложной заботы голосом.
— Я, кажется, чем-то заразился, — произнёс он, кашлянув для убедительности в кулак. — Лихорадит. Лучше тебе не выходить из комнаты, Моника, не стоит рисковать. Кто знает, какой это штамм.
Он смотрел на неё поверх стакана с водой, и в его глазах читалась не болезнь, а холодный, железный триумф. Логично? Безупречно. Заботливо? До тошноты.
Ей хотелось крикнуть, что раз он так заразен, то это ему не стоит выходить из комнаты, а не ей запираться в четырёх стенах. Но слова застряли в горле комом бессильной ярости. Смысла не было никакого. Его правила были высшей математикой, в которой два плюс два всегда равнялось его желанию.
Монике хотелось повеситься. Но, пожалуй, «Пиа де Саррия» не переживёт ещё одного самоубийства. Это была единственная мысль, что удержала её от чего-то действительно безрассудного.
Вместо этого она прошла весь классический путь отчаяния. Сначала тихие, яростные слёзы, которые текли сами по себе, оставляя солёные разводы на щеках. Потом — несколько глухих, болезненных ударов головой о подушку, пока в висках не застучало. Затем — сдавленный крик и пинок по неповинному шкафу, от которого пострадал исключительно её мизинец на ноге, мгновенно и предательски покрасневший.
Но больше всего — больше боли, больше гнева — было обиды. Глухой, детской, удушающей обиды. Её запирали, словно непослушного щенка, лишали самого простого — возможности встретить того, кого ждала всем существом.
Она схватила телефон и, плача, выплеснула всё в сообщения Ламину. Три длинных, сбивчивых, полных отчаяния и ненависти к Фаруку голосовых сообщения. Описала весь этот театр абсурда, его притворную болезнь, своё заточение.
Отправила. Индикаторы прочитаны. Прошла минута. Две. Пять.
Тишина. Ни реакции на сообщение, ни смайлика, ни всплеска гнева в ответ. Только ледяное, безмолвное «прочитано».
Моника швырнула телефон на письменный стол так, что тот отскочил и с грохотом упал на пол. Её плечи снова затряслись, но слёз уже не было. Только пустота. Она повалилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, в которой уже не осталось ни его запаха, ни надежды.
Её состояние было на самой грани. Казалось, ещё один неверный вздох — и она рассыплется в прах.
И тут — хлопок входной двери. Радостные голоса Шейлы и Кейна. И его... его голос, низкий, смеющийся, такой живой и такой недосягаемый за стеной отцовских запретов.
Вся её натура рванулась наружу к нему. Мышцы напряглись, сердце забилось в предвкушении. Но потом она резко остановила саму себя, вцепившись пальцами в край матраса.
Ну и пошёл он к чёрту.
Решил игнорировать её отчаяние? Прочитать и промолчать, пока она тут сходила с ума? Да пожалуйста! Она не даст ему удовольствия видеть её жалкой, бегущей к нему по первому зову после такого пренебрежения.
Сжав зубы, она с силой плюхнулась на кровать, снова уткнувшись лицом в подушку. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги.
Первая овца... Вторая овца... Третья...
Она нарочно, с маниакальным упрямством, начала считать, пытаясь загнать себя в сон. Ей было плевать, что за окном ещё не стемнело как следует и стрелка едва переползла отметку десяти. Сон был единственным убежищем.
Сорок семь... Сорок восемь...
Спустя несколько минут телефон на полу под столом завибрировал, отзываясь приглушённым стуком о дерево. Уведомление.
Моника замерла, прервав счёт на пятидесяти трёх овцах. Она не пошевелилась. Игнорировать. Игнорировать. Игнорировать.
Но про себя мысленно поставила ультиматум: если прозвучит ещё одно... тогда... тогда она просто посмотрит. Только посмотрит. Не больше.
И словно услышав её, телефон прозвучал снова. Коротко, настойчиво.
Она не выдержала. Сорвалась с кровати как ошпаренная, забыв про больной мизинец, и бросилась к столу за упавшим телефоном.
Экран светился двумя новыми сообщениями.
«Через пять минут буду под твоим окном, оденься потеплее».
Следующее, отправленное минутой позже:
«Моника?»
Чёртов сукин сын. Ладно, не сукин. Шейла, прими самые глубокие извинения за эту мысль.
Всё её напускное безразличие испарилось без следа, смытое приливом дикой, безумной радости. Он не игнорировал. Он... собирается вытащить её отсюда.
Она бросилась к шкафу, лихорадочно перебирая вещи. Тёплое? Что тёплое? Толстовка? Нет, слишком громоздко. Свитер? Слишком долго надевать. Её взгляд упал на тёмный, неброский худи Ламина, который он забыл у неё ещё неделю назад. Он был на два размера больше, безмерно уютный и до краёв пропитанный его запахом.
Идеально.
Она натянула его на майку, уткнувшись носом в ткань на груди, и потянула носом его знакомый, горьковато-сладкий аромат.
Сердце выскакивало из груди, когда она, затаив дыхание, прильнула к стеклу. Внизу, в густеющих сумерках, стоял он, закинув голову, вглядывался в её окно.
Раздался тихий, но отчётливый стук камешка о стекло. Она распахнула окно, и ночной прохладный воздух ворвался в комнату.
— Спускайся, — его голос донёсся снизу. — Быстрее.
Моника даже не думала спорить. Перекинула ногу через подоконник, отыскала босой ступнёй знакомый выступ кирпичной кладки, потом следующий. Фарук мог в любой момент выйти из своей комнаты, и эта мысль придавала ей прыти.
Она уже почти спустилась, когда её нога поскользнулась на сыром камне. Она ахнула, но сильные руки уже подхватили её за талию, мягко опустив на землю.
— Какая ты неуклюжая, — прошептал он прямо у её уха, и его дыхание обожгло щёку.
Она не успела ничего ответить — он уже схватил её за руку и потянул за собой к машине. Они бежали по холодной траве, словно два вора, совершающие дерзкое ограбление. Дверца пассажира распахнулась, он буквально впихнул её внутрь, сам запрыгнул за руль, и через секунду двигатель рыкнул, а машина сорвалась с места.
Только когда особняк скрылся из виду, скрывшись за поворотом, он сбросил скорость и посмотрел на неё. В свете приборной панели его лицо было напряжённым, серьёзным.
Она смотрела на него, на этот профиль, который так часто видела за последние дни лишь на экране телефона. И сейчас он был настоящим. Живым.
— Дурак, — выдохнула она. — Я же написала, что Фарук...
— Я знаю, что ты написала, — он перебил её, резко свернув на пустынную смотровую площадку у моря и заглушив двигатель. — И поэтому мы здесь.
Он повернулся к ней всем корпусом, и в темноте салона его глаза горели тёмным огнём.
— Ты думала, я оставлю тебя там одну?
Девушка не успела ответить. Его рука потянулась к её затылку, пальцы впутались в её волосы, и он притянул её к себе. Их губы встретились в голодном, долгожданном поцелуе. Она вцепилась пальцами в его куртку, прижимаясь к нему так близко, как только могла, боясь, что это сон.
Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, он прижал её лоб к своему.
— Чёрт, как же я по тебе скучал, — прохрипел он.
— Я тоже, — прошептала она. — Ужасно. Мне казалось, я сойду с ума.
Он снова поцеловал её, уже мягче, нежнее, как будто заново узнавая вкус её губ. Потом просто обнял, прижав к себе, и она уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый запах его кожи.
Парень выключил двигатель, тишину ночи нарушил только шум прибоя где-то внизу. Ламин вышел из машины, обошёл капот и распахнул её дверцу.
— Пошли, — просто сказал он, протягивая руку.
Его ладонь была тёплой. Она позволила ему вытащить себя из салона, и тут же на них налетел порывистый ночной ветер. Он трепал её волосы, забирался под слишком большой худи, заставляя ёжиться, но одновременно пробуждал, смывая остатки тягостной апатии.
Они молча пошли по узкой тропинке, ведущей вниз к воде. Под ногами хрустела сухая трава, а впереди простиралась угольная гладь океана, сливающаяся на горизонте с таким же тёмным небом. На этом бархатном полотне были рассыпаны миллионы алмазных крошек — звёзды, такие яркие и близкие, что казалось, можно дотянуться рукой.
На песчаном берегу он остановился и первым скинул кроссовки, засунув носки внутрь. Она последовала его примеру, ступив босыми ногами на холодный, сырой песок. Он взял её за руку снова, и они пошли вдоль кромки воды, где пена от волн светилась призрачным светом.
Тишина между ними была наполнена лишь рокотом океана и шуршанием песка под ногами.
— Как Греция? — наконец спросила она, ловя себя на том, что просто хочет услышать его голос.
Ямаль на секунду задумался, глядя на воду.
— Хорошо, — ответил он честно. — Солнечно. Тепло. Море бирюзовое. Но... — он повернулся к ней. — Без тебя всё не то.
Она молча сжала его пальцы в ответ. Этого было достаточно. Гораздо больше, чем тысячи слов, которые они не сказали друг другу за эти дни.
Они нашли сухое место под скалой, укрытое от ветра, и опустились на песок. Плечо Ламина оказалось идеально подходящим, чтобы уткнуться в него виском. Моника закрыла глаза.
Тишина растянулась. И в этой тишине её вопрос прозвучал почти шёпотом, вырвавшись наружу против воли:
— За что нам всё это?
Он не ответил сразу. Его пальцы, переплетённые с её, слегка сжались.
— Не знаю, — наконец сказал он. — Наверное, просто нам не повезло. Тебе попался отец с манией величия и тотального контроля.
Он сделал паузу, глядя на тёмную воду.
— А может, это какая-то проверка. Чтобы мы поняли, что это... — он качнул головой, указывая на пространство между ними. — Того стоит. Чтобы мы за это боролись.
Дамиба протестующе прошептала:
— Но это же так... унизительно. Бегать как дети, прятаться, врать. Я устала.
— Я знаю, — его губы коснулись её макушки. — Я тоже. Но я не вижу другого выхода. Пока ты под его крышей... мы играем по его правилам.
— Я хочу сбежать.
Ламин обнял её крепче.
— Моника, мы обязательно решим эту проблему, — прошептал он. — А если нет, то скоро тебе исполнится восемнадцать, и ты сможешь распоряжаться своей жизнью как хочешь.
Брюнетка тяжело вздохнула.
— Ты хотел желание, — напомнила она, глядя на тёмную воду.
Он повернулся к ней.
— Расскажи мне о своём детстве.
Моника замерла. Это было не то, чего она ожидала. Она отвела взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Я надеялась, ты загадаешь что-то из разряда... поцелуя, — пробормотала она.
Ямаль тихо усмехнулся.
— Я твой поцелуй и без этого получу, — парировал он уверенно. — А вот это... ты никогда сама не расскажешь. Я хочу знать.
Она закрыла глаза, снова уткнувшись лбом в его плечо. Просьба была невыполнимой. Как описать то, что было до Фарука? Ту жизнь, что казалась теперь чужой, размытым сном? Ту маму, которую она почти перестала вспоминать, потому что боль от воспоминаний была острее, чем от забытья?
— Там нечего рассказывать, — выдохнула она. — Обычное детство. Пока не стало... необычным.
Он не настаивал, не торопил. Просто ждал. И это молчание растопило лёд вокруг её сердца.
— Мы жили в маленькой квартирке, — начала девушка, и слова потекли сами, тихо, под аккомпанемент прибоя. — Она всегда пахла корицей. Мама... она пекла пироги, когда были деньги. А когда не было... пела под гитару. Ужасно фальшивила, но так душевно, что соседи стучали по батарее в такт.
Она замолчала, глотая комок в горле. Ламин не перебивал, лишь его пальцы мягко переплелись с её.
— Потом... её не стало. И всё кончилось, — голос её сорвался. — Она сильно болела, но денег на необходимое лечение не было. Пришлось... выживать. Работать. Врать. Воровать, если честно. Лишь бы не оказаться в приюте.
Она рассказала ему. Всё. Про бар «PussyCat», про прокуренные комнаты, про мужские взгляды, от которых хотелось сбежать и вымыться. Про то, как ненавидела их всех — жадных, похотливых, пьяных. Про то, как презирала своего неизвестного отца, бросившего её мать. Про то, как гордилась мамой, её силой, и как носила её фамилию — Дамиба — как щит и знамя.
Она не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах жалость или отвращение.
Когда она замолчала, наступила тишина, нарушаемая только рокотом волн. Ламин не говорил ничего. Просто крепче обнял её, прижал к себе так сильно, будто пытался защитить от всех тех бед, что уже случились.
— Спасибо, — наконец прошептал он, его губы коснулись её виска. — За то, что рассказала.
— Теперь ты знаешь, — она попыталась шутливо парировать, но голос дрогнул. — Всю подноготную. Не самое гламурное прошлое для девушки футболиста.
— Для моей девушки — идеальное, — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде не было ни капли осуждения, только твёрдая, несгибаемая уверенность. — Ты выжила. Сама. Ты сильная. Сильнее, чем я когда-либо буду. И я... чертовски горжусь тобой.
Он сказал это так просто и так искренне, что у неё перехватило дыхание. Все её стены, что она годами выстраивала против мира, рухнули в одно мгновение.
— И ещё... — он улыбнулся как-то особенно хитро и нежно. — Теперь я знаю, откуда у тебя этот невыносимый характер. И эта... невероятная сила. Ты вся в неё. В свою маму. Это... круто.
Она рассмеялась сквозь слёзы, которые наконец вырвались наружу.
— Круто? — переспросила она, вытирая щёки рукавом его худи. — Работа в стриптиз-баре?
— Нет, — он покачал головой. — То, что ты не сломалась. Вот что круто.
Он снова притянул её к себе, и они сидели так, молча, слушая океан и биение сердец друг друга. Прошлое больше не было тяжёлым грузом. Оно стало частью неё, и он принял его. Всё. Без условий.
***
Обратная дорога пролетела в напряжённой тишине. Они не включали музыку, не разговаривали, словно боялись спугнуть хрупкое спокойствие, возникшее между ними на берегу. Ламин вёл машину сосредоточенно, а Моника смотрела в боковое стекло на проплывающие в темноте огни, всё ещё чувствуя на щеках следы высохших слёз и тепло его объятий.
Они оставили машину в паре кварталов от дома, чтобы не издавать лишних звуков, и по-воровски прокрались через сад. Парень беззвучно приподнял тяжёлую железную решётку на террасе, пропуская её вперёд. В доме царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в холле.
«Пронесло», — подумала Моника и уже мысленно рисовала, как бесшумно поднимется по лестнице и рухнет в кровать, унося с собой в сон память о его словах и океанском ветре.
Но судьба, казалось, исчерпала свой лимит на снисхождение сегодня.
Дверь в гостиную была приоткрыта, и из щели лился яркий, неестественный для ночи свет. Они замерли на пороге, обменявшись быстрыми испуганными взглядами. Ламин сделал шаг вперёд и осторожно толкнул дверь.
Картина, открывшаяся им, была выписана маслом в стиле «Судный день».
В гостиной, за большим дубовым столом, под холодным светом массивной люстры, сидели трое. Фарук — во главе, его поза была идеально прямой, руки сложены перед собой на столешнице. Его лицо было абсолютно непроницаемым, маска спокойствия, за которой клокотала буря. Шейла сидела рядом, её обычно ухоженные волосы были слегка растрёпаны, а в широких глазах читалась паника и растерянность. И Кейн — самый юный и самый испуганный участник этого трибунала. Он сжимал в руках стакан воды так, будто это был спасательный круг, а его глаза были круглыми, как блюдца.
Повисла тягучая, леденящая тишина. Казалось, даже часы в холле замерли.
Фарук медленно поднял на них взгляд. Его глаза скользнули по их спутанным волосам, по её лицу, по его худи на Монике.
— Ну что, — его голос прозвучал на удивление тихо и ровно, но каждый слог был отточен и ядовит. — Нагулялись, горе-любовники?
Они застыли в дверном проёме, как два школьника, пойманные на месте преступления. Ямаль нервно провёл рукой по волосам, а Дамиба инстинктивно потянула рукав худи, пытаясь прикрыть перепачканные песком руки.
— Мы... мы можем всё объяснить, — начала она, и её голос прозвучал неуверенно, предательски дрожа.
Фарук медленно поднял руку, останавливая её.
— О, нам-то объяснять ничего не надо, — произнёс он. — Объяснять вы будете СМИ, которые устроили целую фотосессию вашим ночным утехам на берегу. Очень романтично, должен сказать.
Словно по команде, он повернул к ним планшет, лежавший на столе. На экране были они — крупным планом, в лунном свете. Их силуэты слились в поцелуе на фоне тёмного океана. Кадр был на удивление качественным и невероятно компрометирующим.
— Блять... — прошипел Ламин, с силой проводя рукой по лицу. Он отодвинул ближайший стул и тяжело опустился на него.
— Это вам ещё повезло, что папарацци пока не поняли, кто девушка, — продолжил Фарук. Его голос набирал громкость, но не терял ледяного контроля. — Но все, кто знают тебя лично, Ламин, всё поймут. Это бомба замедленного действия. И тикает она, — он щёлкнул пальцами. — Очень быстро.
Брюнетка сжала губы в тонкую белую полоску. Её взгляд скользнул по Кейну. Парень сидел с опущенными глазами в стакан; его плечи были напряжены до предела. Он явно желал оказаться где угодно, только не здесь.
— Единственное, о чём я вас просил,— Фарук ударил ладонью по столу, и все вздрогнули, даже Шейла. — Единственное! — повторил он. — Это не высовываться! Я уже молчу о том, что мы все здесь переживали, когда ты просто исчезла из дома, Моника! Мы обыскали всё! Шейла чуть не поседела!
— А что нам ещё оставалось делать? — выпалила девушка, не в силах сдержаться. Она сложила руки на груди. — Ты не даёшь нам прохода дома! Мы не дети, которых нужно запирать в комнате! Мы ищем способы быть вместе, потому что ты не оставляешь выбора! Или ты думал, мы просто так сдадимся?
Её слова повисли в воздухе, громкие и обвиняющие. Фарук смотрел на неё несколько секунд, и на его лице впервые появилось что-то, кроме холодной ярости — чистое, неподдельное изумление. Как будто он не мог поверить, что она осмеливается ему перечить.
— Я думал, что ты проявишь благоразумие. Что поймёшь, что некоторые вещи просто невозможны.
Дамиба выпрямилась во весь рост, подняв подбородок. Её страх начал вытесняться холодной, накипевшей злостью.
— Мы уже обсуждали этот вопрос, — её голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — И мы пришли к выводу, что в любом случае я буду с Ламином. Твои запреты ничего не изменят.
Мужчина тяжело выдохнул и потёр переносицу, пытаясь снять нарастающую головную боль. Маска непроницаемости на мгновение сползла, обнажив усталость.
— Я ведь просто забочусь о твоей безопасности, Моника, — произнёс он.
— При чём здесь безопасность? — непонимающе покачала головой она. — Мы просто гуляли!
— Да при том! — он резко выдохнул, сделав шаг вперёд. Его пальцы сжались в кулаки. — При всей моей любви к тебе, Ламин, ты мне как родной сын, ты знаешь. Но и я тебя знаю, — его взгляд стал пристальным. — Знаю истории о твоих предыдущих... увлечениях. И я естественно не лезу. Но это... — он ткнул пальцем в сторону Моники. — Это касается моей дочери. Я не хочу, чтобы она потом страдала, когда твой интерес к ней угаснет, как это бывало раньше. Я не хочу видеть её с разбитым сердцем.
— Фарук! — резко встряла Шейла, поднимаясь с места. Её лицо покраснело от возмущения. — Не смей так говорить про Ламина!
— Я говорю правду, милая! — парировал он, не отводя взгляда от Моники. — И ты её знаешь. Он непостоянен. Это факт. А она... — его голос дрогнул. — Она ещё ребёнок. Она не понимает, во что ввязывается.
Ямаль резко поднялся со стула. Звук отодвигаемых ножек проскреб по полу, заставив всех вздрогнуть.
— Хватит, — сказал он. — Хватит говорить за меня. И о нас.
Фарук, казалось, лишь этого и ждал. Он медленно повернулся к нему, сложив руки на груди.
— Я говорю то, что вижу.
— Ну конечно, — Ламин горько усмехнулся. — Да, я развлекался, как и большинство парней в моем возрасте, но это было просто развлечение. Я никому ничего не обещал. А реальные отношения были разрушены не по моей вине. Я всегда относился к Монике серьёзно.
— Красивые слова, — холодно парировал Фарук. — Очень пафосно. Но слова — это одно, а поступки — другое. Ты готов ради неё на всё? Тогда докажи. Докажи не мне. Докажи ей. Но не ночными побегами и не фотографиями в таблоидах. А тем, что будешь рядом. Всегда. Даже когда будет трудно. А трудно будет. Обещаю.
— Я и доказываю! — взорвался парень. — Я борюсь с тобой, чёрт возьми! Я примчался к её окну, как какой-то несчастный влюблённый подросток, потому что не мог иначе! Что ещё я должен сделать?
— Быть взрослым! — рявкнул Фарук. Его спокойствие дало трещину. — Подумать о её репутации! О её будущем! Не тащить её в песок под объективы камер! Не создавать ситуаций, где её могут высмеять, опозорить, растоптать! Любить — значит защищать. А не подставлять.
— Я защищаю её от твоего контроля! — прошипел Ламин в ответ. — Ты душишь её своей «заботой»!
— Я ограждаю её от боли, которую ты ей принесёшь!
— Перестаньте, — тихо сказала Моника, смахивая слезу. Оба мужчины замолчали, резко обернувшись к ней. — Просто перестаньте. Я так устала от этого. От ваших споров. От этой постоянной войны за меня.
Она смахивала слёзы тыльной стороной ладони, но они продолжали течь по её щекам.
— Я не приз. Я не трофей, который нужно завоевать или защитить. Я человек. И я устала.
С этими словами она резко развернулась и, не глядя ни на кого, пошла к лестнице.
Фарук и Ламин застыли, как вкопанные, наблюдая, как её фигура скрывается на втором этаже. Повисло тяжёлое, гнетущее молчание.
Ямаль первым нарушил тишину. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости и раздражения.
— Чёрт, — выдохнул он, больше не глядя на мужчину. И, не сказав больше ни слова, он двинулся вслед за ней.
Фарук остался стоять посреди гостиной, один под ярким светом люстры. Он смотрел в пустоту, а на его лице застыла сложная гримаса. Он проиграл этот раунд. Не Ламину, а ей.
***
tg: spvinsatti