Глава 27: Руководство к действию
Моника могла выдохнуть. Не сразу, не всей грудью — сначала осторожно, прерывисто, как будто заново учась дышать. Кожа под пижамой помнила каждое прикосновение — и властное, и нежное. Она провела пальцами по собственному запястью, повторяя траекторию его движений, и по телу пробежали мурашки. Она утонула в воспоминаниях, позволяя им накрыть себя с головой. Весь день прошёл в этом сладком, дремотном забытьи, в грёзах о повторении, о продолжении, о том, что должно было случиться, если бы не...
Наступило утро. И вместе с ним — новые правила.
— Комендантский час. С сегодняшнего дня и до дальнейшего уведомления все ученики «Пиа де Саррии» обязаны находиться дома после семи вечера. В связи с трагическими событиями и для обеспечения безопасности...
Голос Фарука за завтраком был ровным. Моника тупо смотрела на него, пытаясь найти связь между самоубийством Беатрис и тем, что ей теперь запрещалось выходить из дома после семи. Какая безопасность? От кого? Но вопросов она не задала. Его взгляд, брошенный поверх газеты, ясно дал понять: обсуждению не подлежит.
Её сладкое опьянение разбилось о суровую реальность. Свобода, дарованная вчерашней ночью, оказалась миражом. Её мир снова сжался до размеров её комнаты. Теперь ещё и с жёстким временным лимитом.
Но была одна деталь, одна горькая пилюля, подслащённая странным образом. Ламин вчера поздно вечером улетел в Грецию. Её сердце сжималось от обиды и досады — они должны были лететь туда вместе. Это должна была быть их поездка.
Но сейчас его отсутствие давало ей глоток воздуха. Пока его не было, не было и такого контроля. Фарук не переживал, а значит где-то можно было расслабиться.
Однако сладкая истома таила в себе тревожную мысль. Да, она доверяла Ламину. Тому Ламину, который был с ней — уязвимому, страстному, настоящему. Но был и другой Ламин — публичный. Тот, чью жизнь она изучила по глянцевым фотографиям и папарацци-снимкам в интернете, пока влюблялась в него вопреки всему.
И картина вырисовывалась неутешительная. Все его громкие романы, все мимолётные увлечения, о которых трубили таблоиды, завязывались в одном и том же месте — на отдыхе. Солнце, море, лёгкость бытия и красивые, ни к чему не обязывающие интрижки — вот его стихия. Именно там он позволял себе расслабиться, отпустить контроль и... завести новых подруг.
Греция. Солнечная, тёплая, романтичная Греция. И он там один. Без её присмотра. Без её напряжённого взгляда, без необходимости скрываться.
Она пыталась гнать от себя эти мысли, называя их паранойей. Он же признался ей в любви. Он рисковал ради неё всем. Но червь сомнения уже точил изнутри, подпитываясь её собственными переживаниями. А что, если его чувства к ней — лишь ещё один побег? Что, если он вспомнит, что может быть проще? А что, если на солнечном греческом берегу эта иллюзия рассеется? Что, если он оглядится вокруг и увидит, что мир полон таких же, как Алекс — красивых, свободных, незакомплексованных девушек, которым не нужно особое отношение?
Она сжала подушку в объятиях, пытаясь уловить ускользающий запах его одеколона на своей коже. Но вместо этого она вдруг с болезненной ясностью представила его на фоне бирюзового моря, смеющимся с другой. С кем-то, на ком не висело грузом школьное самоубийство, родительский контроль и тонны запретов.
И этот образ жёг её изнутри куда сильнее, чем все запреты Фарука.
Благо телефон завибрировал в кармане, вырывая её из порочного круга тревожных мыслей. Сообщение было от Кристиана.
«Эй, приветик! Ты ещё жива?)) Не хочешь прогуляться? Выпьем кофе?»
Она чуть не рассмеялась с облегчением. Это был именно тот отвлекающий манёвр, в котором она отчаянно нуждалась. Кристиан. Он не знал. Он не знал ни об отношениях с Ламином, ни о смерти Беатрис, ни о всей этой сумасшедшей ситуации с Фаруком. Это была возможность отвлечься от тревожных мыслей и рассказать обо всем старому другу.
Фаруку она, конечно, соврала. Лёгкость, с которой это сделалось, немного напугала её.
— Иду в кафе с Лусией, — бросила она ему, проходя мимо кабинета. — Поучимся вместе.
Он поднял на неё взгляд поверх очков, оценивающе кивнул и... всё. Его полностью устроил этот ответ. Лусия была безопасна. Ирония ситуации была до жути смешной и горькой одновременно. Весь этот абсурдный контроль, все эти замки и комендантский час — всё это работало только против Ламина. Пока его не было в стране, её собственная клетка внезапно стала просторнее. Фарук расслабился. Он выдохнул.
И это было самым нелепым и самым освобождающим ощущением за последние дни. Она почти бежала на встречу, чувствуя, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Пусть ненадолго. Пусть лишь на время одной прогулки с другом.
Они встретились у входа в парк, где когда-то в детстве гоняли голубей и строили замки из песка. Кристиан уже ждал её, прислонившись к фонарному столбу. Увидев её, он широко улыбнулся — та же старая, добрая, немного беспечная улыбка.
— Мони! — он распахнул объятия, и она с облегчением утонула в них. Он пах сигаретным дымом, а впрочем, ничего нового. — Выглядишь... как обычно, — он отстранился, держа её за плечи, и лукаво улыбнулся. — То есть потрясающе.
Она фыркнула, отводя глаза.
— Ты не меняешься.
Они двинулись по аллее, и наступило небольшое молчание.
— Ну так что, — начала Дамиба, ломая пальцы. — Как ты? Устроился уже в Барселоне?
Кристиан засунул руки в карманы рваных джинсов и пожал плечами.
— Барселона... Вчера она была мне домом, а сегодня уже нет. Я там, где платят. А платят, как выяснилось, не за бездельничество.
В его голосе прозвучала лёгкая, горькая нотка. Брюнетка посмотрела на него внимательнее. Он выглядел уставшим, под глазами легли тёмные тени, которых раньше не было.
— А... работа? — осторожно спросила она.
Парень хмыкнул, доставая пачку сигарет.
— Работа есть. Не та, о которой я думал, но... счётчики исправно крутятся, — он прикурил, глубоко затянулся и выпустил дым клубами в прохладный воздух. — В основном, «логистика». Быстрые перевозки. Иногда нужно быть не особо разборчивым, — Крис бросил на неё быстрый взгляд, словно проверяя её реакцию.
Моника кивнула, делая вид, что не понимает намёка. Она знала, что Кристиан всегда балансировал на грани, но сейчас в его словах была какая-то новая, усталая обречённость.
— «Неразборчивым» — это как? — всё же не удержалась она.
— А вот так, — он горько усмехнулся. — Иногда везёшь документы, иногда — что-то, что лучше не открывать. Главное — быть быстрым и незаметным, — он резко оборвал себя и тряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли. — Ладно, хватит о мне. Твоя очередь. Что тут у тебя происходит? От тебя пахнет... напряжением. Или это просто новый парфюм?
— Мы с Ламином встречаемся.
Кристиан замер с сигаретой на полпути ко рту и уставился на неё так, будто она только что сообщила, что летает по ночам в образе летучей мыши.
— Ничего себе, — выдохнул он наконец, и сигаретный дым клубом вырвался у него изо рта. — Быстро вы. Интересно... Ламин Ямаль, — он сделал выразительный жест рукой, явно намекая на всю медийную шумиху вокруг имени футболиста.
Моника кивнула, сгорбившись и внезапно почувствовав себя неловко под его пристальным взглядом.
— И не говори, — пробормотала она, глядя на свои кроссовки.
— Ну надо же. Моя маленькая Моника и золотой мальчик испанского футбола. Кто бы мог подумать, — он снова затянулся, изучая её с новым интересом. — И как вам это удалось? Он обычно с моделями и шлюхами тусуется, если верить таблоидам.
— Это... долгая история, — она пожала плечами, чувствуя, как по щекам разливается краска. — И не совсем такая, как в этих дурацких журналах.
— Держу пари, что не совсем, — он хмыкнул, но в его глазах читалось не осуждение, а скорее любопытство и лёгкая обеспокоенность. — И как оно? Всё это... — он широко развёл руками. — Богатство, слава, вся эта мишура? Не давит?
Его вопрос застал её врасплох. Не «Он хороший парень?» или «Вы счастливы?». И это было на удивление проницательно.
— Иногда, — призналась она тихо, отводя взгляд. — Часто. Особенно сейчас.
— А что сейчас? — его голос стал серьёзнее.
Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, чтобы начать самую странную и сложную историю в своей жизни. Историю, которая начиналась с ненависти и заканчивалась... чем? Она и сама ещё не была до конца уверена.
Девушка снова вздохнула, собираясь с мыслями. С чего начать? С того, как они ненавидели друг друга? Он об этом уже знал. Или с того, как эта ненависть внезапно переплавилась во что-то острое, запретное и невероятно сильное?
— Ты знаешь, как всё было, — начала она, подбирая слова. — Мы жили под одной крышей и делали вид, что друг друга не замечаем. А потом... — она запнулась, не в силах объяснить ту химию, что взорвалась между ними. — Потом всё изменилось. Очень быстро.
Кристиан слушал, не перебивая; его насмешливое выражение лица постепенно сменилось на более серьёзное.
— А теперь? — спросил он, когда она замолчала. — Теперь вы тайно встречаетесь под носом у вашего... у твоего отца? — он с трудом подобрал слово.
— Так было, — Моника горько усмехнулась. — А потом нас спалили. И начался сущий ад.
Кристиан выслушал её сбивчивый, обрывочный рассказ, не перебивая. Он молча курил; его лицо стало непроницаемым, лишь изредка брови чуть поднимались от удивления или сдвигались у переносице.
— Погоди, погоди, — наконец перебил он, когда она дошла до истории с запертой дверью. — Ты хочешь сказать, этот тип... твой отец... он на полном серьёзе дежурит ночью у твоей двери и проверяет замки? Чтобы вы не... ну, ты поняла?
— Да, — выдохнула брюнетка, чувствуя, как жгучий стыд снова заливает её лицо. — И это ещё не всё. Он придумывает кучу дурацких неотложных дел. Устраивает лекции о морали. Он... он просчитывает всё на несколько шагов вперёд.
Парень затушил сигарету, раздавив окурок о подошву ботинка.
— Это же ебанизм какой-то, — произнёс он с почти благоговейным ужасом. — Настоящий клинический ебанизм. Я слышал, конечно, что богатые чудаки бывают, но это... это какой-то тотальный уровень контроля...
— Он не богатый чудак, — поправила его Моника. — Он... он Фарук. И для него это не контроль ради контроля. Это... я не знаю, какая-то миссия. Он искренне верит, что спасает нас от нас же самих.
— Спасает? — фыркнул Кристиан. — От чего, прости? От хорошего секса? По-моему, парень твой явно знает, что делает, если вы ещё не переспали, а ты вся светишься, как новогодняя ёлка.
Дамиба снова покраснела.
— Крис!
— Что? Я же прав. Ладно, ладно, — он смягчился, видя её смущение. — Шучу. Но серьёзно, Мони. Это же пиздец как ненормально. Ты в курсе? Ты вообще понимаешь, в какой долбанутой ситуации находишься?
Она понимала. Каждый день она это понимала всё острее. Но слышать это со стороны, от человека, не вовлечённого в этот безумный водоворот, было и больно, и... освобождающе.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Но что я могу сделать? Позвонить в полицию и сказать: «Извините, мой отец не даёт мне трахаться с моим сводным братом»? Меня просто поднимут на смех.
Кристиан несколько секунд молча смотрел на неё, в его глазах читалась неподдельная тревога.
— А Ламин? Он как во всём этом? Готов на баррикады лезть?
— Он... злится. Очень. Готов на всё. Но Фарук его тоже достал по полной. Сейчас он уехал... в Грецию.
— В Грецию? — парень поднял брови. — Одним словом, сбежал от проблем на солнечный курорт. Удобно.
— Мы должны были поехать вместе! — тут же встала на защиту Моника, но ядовитое семя сомнения, уже посеянное в ней самой, лишь кольнуло острее. — Но там всё сложно. Он улетел в Грецию, а я сижу в четырёх стенах и с ума схожу от мыслей, что...
Она резко оборвала себя, не в силах выговорить свои страхи вслух.
— Что в Греции он одумается? — мягко закончил за неё Кристиан.
Она молча кивнула, глядя куда-то в сторону.
— Слушай, — он бросил окурок и раздавил его каблуком. — Я не знаю этого парня. Но я знаю тебя. И если ты выбрала его... значит, в нём есть что-то настоящее. Что-то, что дороже всех его денег и всей этой славы.
Он положил руку ей на плечо, его прикосновение было тёплым и успокаивающим.
— А если он идиот и променяет тебя на какую-нибудь греческую Афродиту... тогда он просто идиот. И ты заслуживаешь лучшего.
Моника хмыкнула.
— Спасибо, Крис. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.
— Ты не сходишь с ума, — он улыбнулся. — Ты просто влюбилась. А это, по-моему, одно и то же. Просто... будь осторожна, ладно? Такие истории редко заканчиваются хеппи-эндом. Особенно когда в игру вступают такие... всепоглощающие личности, как твой новый папочка.
Он произнёс это с лёгкой насмешкой, однако в его глазах не было веселья.
— Я знаю, — прошептала она.
— И ещё... — он запнулся, выбирая слова. — Ты говорила, что в школе что-то случилось? Что-то связанное с этой... Беатрис?
Тень снова накрыла её. Она кивнула, не в силах говорить об этом ужасе.
— Это... отдельная история. Длинная и очень мерзкая.
Кристиан внимательно посмотрел на неё, увидел боль в её глазах и не стал копать глубже.
— Понятно. Похоже, тебе и правда досталось по полной. Слушай, — он неожиданно положил руку ей на плечо. — Если что... если совсем прижмёт этот ебанутый цирк с конями... звони. Я всегда рядом. Могу и новую личность тебе сделать, и дверь вынести, если надо. По-дружески.
Она рассмеялась.
— Спасибо, Крис. Я ценю это.
— Всегда пожалуйста, — он улыбнулся своей старой, бесшабашной улыбкой. — А теперь пошли кофе пить. А то я уже всю свою дневную норму позитива исчерпал, надо подзарядиться горькой бурдой.
Они пошли дальше, и на какое-то время тяжёлые мысли отступили. Но где-то на задворках сознания Моники сидело холодное, рациональное понимание. Кристиан был прав. Её ситуация была ненормальной. И хеппи-энды в таких историях — большая редкость.
***
Вернувшись домой, она почувствовала себя чуть более устойчивой. Прогулка с другом стала глотком свежего воздуха, напомнившим, что существует мир за пределами особняка Фарука, школы и её собственных тревог.
Комната встретила идеальным, выверенным до миллиметра порядком. Она остановилась посредине, и её взгляд медленно пополз по стенам, по полкам, пока не уперся в шкаф. Массивная дверца была приоткрыта, и внутри, среди безликих, купленных Фаруком дорогих вещей, мелькнул кусочек знакомого, родного цвета.
Малинового.
Пальцы сами потянулись к нему, будто нащупывая кусок другой, прошлой жизни. Она отодвинула плотный ряд платьев и блузок и осторожно вытянула его. Мягкая, чуть выцветшая от времени ткань пахла воспоминаниями. Это было то самое платье её мамы. Единственная вещь, которую она сумела пронести с собой сквозь огонь и пепел, единственный материальный мостик в «до».
Секунда раздумий — и она скинула с себя футболку и джинсы. Платье надела быстро, застегнула на мелкие, тугие пуговицы сзади. Она подошла к зеркалу в полный рост.
Ну и ну. Даже не привередливая Моника понимала, что оно откровенно устарело. Фасон, который когда-то казался ей верхом элегантности, теперь выглядел старомодно и немного нелепо. Но почему-то ей казалось, что мама хотела бы, чтобы Моника носила его. Не хранила в шкафу как реликвию, а именно носила — давала вторую жизнь, впускала его в настоящее. Мысленно она отметила, что обязательно спросит у Шейлы, есть ли возможность отдать его в ателье и как-нибудь перешить. Сделать его своим.
Она повернулась к туалетному столику. Среди хромированных и стеклянных баночек с дорогой косметикой, подобранной с помощью Лусии, скромно лежал маленький тюбик малиновой помады. Она взяла его и, не глядя в зеркало, чисто на ощупь провела помадой по губам, придав им яркий, почти вызывающий цвет, такой необычный для неё.
Затем её пальцы потянулись к тугому хвосту, которым она пыталась приручить свои непослушные волосы. Она дернула резинку, и тёмные волосы тяжёлой волной упали на узкие плечи, обрамляя лицо и смягчая его строгие линии.
Дамиба подняла глаза на своё отражение. Девушка в старом мамином платье, с яркими губами и растрёпанными волосами. Вроде хорошенькая. А вроде... всё равно что-то было в ней не то. Чужое. Как будто она надела костюм для спектакля, роль в котором ещё не до конца поняла. Это была не она — богатая наследница Фарука. И не та — испуганная девочка из прошлого.
Это была какая-то третья, промежуточная версия себя, пытающаяся найти опору в лоскуте старой ткани и воспоминании о материнской улыбке.
И в этот момент ей до тошноты захотелось оказаться рядом с мамой. Не на том свете, конечно — брюнетка горько усмехнулась своим же мыслям. Ладно, так уж и быть, она больше не желала пустить пулю себе в лоб. Мама, наверное, была бы не в восторге от такой перспективы.
Но это желание — уткнуться лицом в её плечо, вдохнуть любимый, успокаивающий запах духов, услышать её смех — было таким острым, что в горле встал ком. Мама бы всё поняла. Мама бы никогда не превратила их жизнь в эту тотально контролируемую тюрьму с видом на море. Она могла быть ветреной, непредсказуемой, но она бы поняла.
Именно эта мысль — о понимании, которого так не хватало — раскалила досаду внутри неё до точки кипения. Тотальный контроль Фарука душил, как пластиковый пакет на голове. Каждый его взгляд, каждое «разумное» правило, каждый щелчок замка — всё это было булавкой, вонзающейся в её кожу.
Чем больше ребёнка ограничиваешь, прикрываясь заботой и воспитанием, тем изощреннее и опаснее фигню он будет творить. Это был закон природы, незыблемый, как гравитация. И Моника чувствовала, как этот закон пускает корни где-то глубоко в её душе, прорастая колючим, ядовитым желанием сделать что-то такое, что заставило бы лицо мужчины исказиться самой настоящей, непритворной злостью. Не разочарованием. Не укором. А именно яростным, бессильным гневом.
Она провела рукой по грубой ткани платья, и на губах у неё появилась узкая, хищная улыбка. Да, она непременно это сделает.
Как нарочно, зазвонил телефон. На экране — Ламин. Сердце Моники ёкнуло, и она поймала себя на смешанном чувстве облегчения и нового напряжения. Она плюхнулась на край кровати, поправляя полы нелепого платья, и приняла видеозвонок.
Экран осветился, и дыхание у неё на миг перехватило. Парень полулежал на кровати в номере отеля, облокотившись на груду белоснежных подушек. На его торсе не было ничего. Свет лампы мягко ложился на рельеф его обнажённой груди и напряжённых мышц пресса, подчеркивая каждую линию, каждый изгиб. Дамиба невольно облизнула губы, внезапно остро ощущая шершавую ткань платья на своей коже.
— Привет, — его голос был низким.
— Привет, — она попыталась говорить ровно, но слово вышло чуть сдавленным.
— Собралась куда-то? — спросил он, его взгляд скользнул по ней, оценивающе и чуть заинтересованно.
— Что? Нет, наоборот, только пришла. С прогулки.
— С Лусией? — уточнил он.
Моника на секунду замешкалась. Солгать? Но зачем?
— Нет... С Крисом.
Тишина. Легкая, расслабленная улыбка сползла с лица Ламина, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он молча вглядывался в экран, в её образ, в малиновые губы и растрёпанные волосы.
— Интересный у тебя образ для прогулки с этим... Крисом, — наконец произнёс он. Его голос потерял всю расслабленность, в нём появились низкие, металлические нотки. Он прищурился, и на его лице застыло холодное, настороженное выражение.
— Я... я на прогулке была не в этом, — поспешно проговорила Моника, смущённо проводя ладонью по ткани платья, будто пытаясь сгладить его старомодный вид.
Её оправдание повисло в воздухе, не достигая цели. Взгляд Ямаля стал только тяжелее.
— Зачем ты вообще с ним ходила гулять? — его вопрос прозвучал резко.
Дамиба нахмурилась. Его тон задел её за живое.
— Захотела и пошла. В чём проблема? Он мой друг.
— А я твой парень, — фыркнул Ламин, на экране видно было, как напряглась его челюсть.
Неуловимая улыбка тронула губы Моники. Его ревность, такая грубая и непосредственная, была странным образом лестной. Она почувствовала внезапный прилив смелости.
— Ты что, ревнуешь? — поддразнила она, наклоняясь чуть ближе к экрану, чтобы он лучше видел её насмешливый взгляд и яркую помаду.
Ламин не ответил сразу. Он лишь откинулся на подушки, и тень скользнула по его лицу, делая его выражение нечитаемым.
— Я просто соскучился, Моника, — выдохнул он.
Девушка замерла, внезапно ощущая всю глупость своей игры. Она смотрела на его лицо на экране — на тень усталости под глазами, на напряжённый рот — и её сердце сжалось от стыда.
— Ламин... — её голос смягчился, вся дурь моментально выветрилась. Она прижала телефон к груди, словно пытаясь сократить расстояние между ними. — Прости. Я... Я просто сходила с ума здесь одна. Фарук, эта духота... Мне нужно было вырваться, почувствовать что-то нормальное. Крис — он просто друг, как брат. Я даже не подумала...
Она замолчала и снова посмотрела на экран. Он слушал, не перебивая; его взгляд всё ещё был серьёзным, но уже без той ледяной стены.
— Я по тебе тоже соскучилась, — призналась она тихо, и это была чистая правда. — Ужасно. И этот идиотский комендантский час, и то, что он контролирует всё подряд... Я на грани.
Она сделала паузу и глотнула воздух.
— Это платье... мамино. Я его надела, потому что... потому что мне нужно было почувствовать её рядом. Мне так её не хватает, — голос её дрогнул.
Ямаль медленно кивнул, его лицо наконец смягчилось. Он провёл пальцем по экрану, будто пытаясь коснуться её щеки.
— Я знаю. Просто... не давай ему разлучить нас, ладно? Даже на расстоянии. Особенно на расстоянии.
— Не дам, — твёрдо пообещала она. — Обещаю.
Они смотрели друг на друга через тысячи километров, и тишина между ними стала уже не напряжённой, а тёплой, полной понимания.
— Выключи видео, — внезапно сказал Ламин, его голос приобрёл низкий, сдавленный оттенок.
— Зачем? — приподняла бровь Моника.
— Просто сделай это.
Брюнетка на мгновение замерла, но послушно нажала кнопку. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь тусклым светом ночника. Теперь остался только его голос в динамике — тёплый, бархатный, прямо у её уха.
— Ложись, — прозвучала следующая команда, уже без права на обсуждение.
— Приказываешь? — тихо спросила она.
— А если я прикажу? — почти прошептал он. — Ты послушаешься?
Девушка почувствовала, как по спине пробежал разряд. Это была опасная игра, и они оба это знали.
— А у меня есть выбор?
— Выбор есть всегда и везде, Моника.
Она легла на спину, прижав телефон к щеке. Темнота обострила все остальные чувства. Она слышала его ровное дыхание на том конце провода, почти чувствовала его.
— Легла, — тихо произнесла она.
— Закрой глаза, — приказал он. — И представь, что это я. Не ты.
Её веки сомкнулись сами собой.
— Моя рука на твоей шее, — его шёпот был таким тихим и близким, будто он лежал рядом, касаясь её губ своими.
Она вздрогнула, хотя знала, что это лишь игра. Её собственные пальцы непроизвольно сжали складки платья на животе.
— Опускается ниже.
Воображение услужливо нарисовало тепло, медленно сползающее к ключицам. Кожа под тканью загорелась.
— Через ткань.
Она почувствовала каждую нитку, каждую шероховатость старого материала. Платье внезапно стало не барьером, а соучастником, усиливая каждое призрачное прикосновение.
— Чувствуешь? — его голос прозвучал тише, почти шёпотом.
— Ещё бы, — выдохнула она. — Ты сейчас собираешься заняться сексом по телефону?
Он не ответил. Только его дыхание стало чуть слышнее. Она представила его самодовольную улыбку. Моника мысленно подумала о том, что Лусия, узнав об этом, обязательно бы съязвила.
Её собственная рука медленно поползла вверх по собственному телу поверх платья. Пальцы скользнули по грубой ткани, повторяя тот путь, который он описал.
— Эй, — её голос дрогнул. — Я сама. Не мешай.
В динамике послышался тихий, низкий смешок. Одобрительный.
Её ладонь легла на грудь. Ткань была шершавой, но под ней тело было горячим и живым, отзывчивым на каждое движение. Она сама провела пальцами по собственному контуру, представив, что это его пальцы, знающие каждую её тайную реакцию.
— Не торопись, — его голос прозвучал снова.
— А ты помолчи, — парировала она, но её пальцы замедлили ход. Она сама решала, как играть в эту игру. Она надавила ладонью, и сладкая боль заставила её выгнуться, тихо ахнув в подушку.
Он услышал. Его дыхание на том конце провода сбилось. Это была её маленькая победа.
Но она длилась лишь мгновение.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Играешь на опережение. Мне нравится. Но теперь — моя очередь.
Его дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным, как будто он набирался сил или готовился к чему-то.
— Ты слишком торопишься. Ты себя жалеешь. А я — нет.
Моника непроизвольно задержала дыхание, её пальцы замерли на месте.
— Убери её, — приказал он мягко, но не допуская возражений.
— А если я не послушаюсь? — выдохнула она, сама удивляясь этому вызову.
— Послушаешься. Потому что ты хочешь узнать, что будет дальше.
Он был чертовски прав. Её рука медленно опустилась на одеяло. Она чувствовала себя раздетой, обнажённой перед ним, хотя между ними лежали тысячи километров. Темнота сгущалась вокруг, делая его образ и его призрачные прикосновения единственной реальностью.
— Ты меня дразнишь, — прошептала она.
— А ты удивлена? — хитро произнёс он. — Это моя новая тактика. Довести тебя до белого каления голосом, пока я тут в номере пялюсь в потолок.
Моника фыркнула, представляя эту картину.
— Ну как, работает?
— Судя по твоим стонам — ещё бы, — он парировал мгновенно. — Хотя, признаюсь, мой потолок очень скучный. Белый, гладкий... Ни одной интересной трещинки.
— Ужас, — она закатила глаза, хотя он этого не видел. — Мне аж обидно. Я тут вся в предвкушении, а ты... изучаешь штукатурку.
— Не штукатурку, а фактурную покраску, будь точнее, — поправил он с фальшивой серьёзностью. — Это очень увлекательно, поверь. Но не так увлекательно, как твоя реакция на меня. Кстати, как там дела?
— Ничего не происходит, — солгала она, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. — Полный штиль. Скукотища.
— Ты паршиво врёшь, — рассмеялся он. — Я же слышу, как ты дышишь. Знаешь, мне очень нравится наблюдать за тем, как меняется твоё дыхание при разных ситуациях.
— У тебя очень странные фетиши, — парировала Моника, но предательский смешок выдал её.
— О, это ещё цветочки. Хочешь, расскажу про футбольный...
— Ламин! — она засмеялась уже открыто. — Прекрати! Ты разрушаешь всю атмосферу!
— Ладно, ладно, — сдался он, и в его голосе снова появилась та самая знакомая ей властная нежность. — Возвращаемся к делу. Только потому что ты так красиво смеёшься.
Дамиба затихла, прислушиваясь к его дыханию в трубке.
— Так где мы остановились? Ах да... — он сделал театральную паузу. — Ты лежишь вся такая красивая, а я... я только что провёл языком по тому месту, о котором ты сейчас подумала.
Она ахнула, и её бёдра сами собой дёрнулись. Проклятье, он снова поймал её на крючок.
— Воображаемому языку не положены овации, — попыталась она парировать, но голос дрогнул.
— Это был не язык, а целый оркестр, — парировал он, усмехаясь своей же метафоре. — И судя по твоей реакции, дирижёр я неплохой. Теперь представь... мои пальцы. Они скользят вверх по внутренней стороне твоего бедра. Очень-очень медленно.
Моника закусила губу, её воображение услужливо нарисовало эту картинку. Кожа под платьем вспотела.
— Ты вся напряглась, — констатировал он с лёгким удовлетворением в голосе. — Ждёшь. А я... не тороплюсь. Я наслаждаюсь видом.
— Видом? — фыркнула она. — Ты же в номере с унылым потолком!
— У меня богатое воображение, — не смутился он. — И отличная память. Я помню каждую твою родинку. Особенно ту, что прячется...
Он специально замолчал, давая ей догадаться.
— Прямо здесь... — его шёпот стал обжигающе тихим.
Моника непроизвольно прикрыла рукой то самое место на бедре, будто он и вправду мог его увидеть.
Её пальцы дрожали, едва касаясь кожи сквозь ткань платья. Он направлял её, его голос был гипнотизирующим проводником в этом тёмном, чувственном мире.
— Не прикрывай, — его шёпот был мягким, но непререкаемым. — Убери руку. Позволь мне видеть.
Она послушно опустила руку на простыню, пальцы вцепились в ткань. Она была полностью в его власти, и это было пьяняще.
— Вот и хорошо. Теперь... мои пальцы. Они уже здесь. Чувствуешь? Они просто лежат на внутренней стороне твоего бедра. Ждут.
Она чувствовала. Каждый нерв на её коже кричал от ожидания. Мурашки бежали вслед за его воображаемым прикосновением.
— Они начинают движение. Очень медленное. Вверх. Кругами.
Её дыхание стало глубже. Грудь плавно поднималась и опускалась, и она почувствовала, как ткань платья трётся о соски — ровно так, как он описал. Это сводило с ума.
— Ты становишься такой мягкой... такой податливой под моими пальцами, — его голос был густым мёдом, вливаясь прямо в сознание. — Кожа горит. А сейчас... я отвожу пальцы. Совсем.
Она издала тихий, жалобный звук, протестуя против этой внезапной пустоты.
— Терпение. Я просто меняю тактику. Теперь... мои губы там, где только что были мои пальцы. Я целую твою кожу. Легко. Сначала едва касаясь... чуть сильнее... чувствуешь тепло моего дыхания?
Её тело выгнулось дугой. Рука снова потянулась вниз, но она остановила себя, сжав пальцы в кулак. Она хотела играть по его правилам. Хотела, чтобы это был он.
— Да... — выдохнула она, и это было больше похоже на стон.
— Я слышу. Теперь... моя ладонь. Вся ладонь. Она скользит вверх по твоему бедру, забирается под подол твоего платья...
Она зажмурилась ещё сильнее, представляя это с пугающей чёткостью. Грубая ткань снаружи и нежное, обжигающее тепло его руки под ней.
— Я чувствую тебя через ткань трусиков, — его голос стал хриплым, дыхание участилось. — Они такие тонкие... мокрые от тебя.
Её собственная рука наконец сдалась и рванулась под платье. Пальцы впились в кожу бёдер, повторяя путь, который он прокладывал словами.
— Пожалуйста, я хочу сама... — прошептала она.
В динамике на секунду воцарилась тишина, тягучая и плотная. Затем он тихо, низко усмехнулся.
— Ладно, — его согласие прозвучало как медленный, сладкий яд. — Но ты мне должна будешь. Одно желание.
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Всё что угодно, — выдохнула она, уже не думая о последствиях.
— Ну, ты сама виновата, — его шёпот стал бархатно-властным. — Раз решила взять инициативу... делай всё точно, как я скажу. Поняла?
— Да...
— Хорошая девочка. Протяни руку под платье, но не торопись. Просто почувствуй своё тепло. Почувствуй, как сильно ты хочешь. Как пульсирует кровь... .
Её пальцы замерли, дрожа от нетерпения.
— Теперь... коснись себя самым кончиком пальца. Только одним. Легко. Едва-едва.
Она послушно провела указательным пальцем по нежной коже, и всё её тело содрогнулось от электрического разряда.
— Чувствуешь, какая ты чувствительная? — его голос был гипнотизирующим шёпотом. — Теперь... начни медленно водить по кругу. Очень медленно. Не надавливай. Просто скользи. Представь, что это мой палец. Что это я изучаю тебя... запоминаю каждую твою реакцию.
Она закусила губу, следуя его инструкциям. Каждое движение, каждый крошечный круг, который она описывала, отзывался сладкой болью глубоко внутри.
— Теперь... чуть быстрее. И чуть сильнее. Да, вот так... — он сделал паузу, и она услышала, как он сглатывает. — Ты слышишь, как я дышу? Я хочу тебя, Моника.
Дамиба могла смело забрать свои слова обратно. Она была готова умереть прям здесь и сейчас. Её дыхание стало сбивчивым, прерывистым. Пальцы ускорили ход, подчиняясь его командам.
— Второй рукой... коснись груди. Сожми. Не жалей себя. Представь, что это моя ладонь.
Она сделала это, и тихий стон вырвался из её рта. Её пальцы сжали упругую плоть, большой палец провёл по уже затвердевшему, болезненно чувствительному соску, и новая волна жара накатила на неё.
— Теперь... — продолжил он. — Введи палец. Медленно.
Она послушно скользнула пальцем внутрь себя, и тихий, прерывистый стон вырвался из её губ. Влажная, обжигающая теплота сжала её палец, и она закатила глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Она почувствовала каждую бархатистую складку, каждое пульсирующее движение своего тела.
— Глубже, — скомандовал он, его дыхание стало тяжёлым, совпадая с ритмом её движений. — Представь, что это я.
Она повиновалась, её рука двигалась в том ритме, который диктовал его голос. Пальцы были скользкими, каждый вход и выход сопровождался тихим, влажным звуком, который сводил её с ума. Внутри всё горело, напрягалось и сжималось в предвкушении.
— Теперь... добавь ещё один палец, — его приказ прозвучал властно. — Растяни себя. Почувствуй, какая ты узкая.
Она с лёгким стоном ввела второй палец. Чувство наполненности стало почти невыносимым, сладким и мучительным одновременно. Её таз начал непроизвольно двигаться навстречу руке, ища большего давления, более глубоких толчков.
— Быстрее, — прошептал он, его голос сорвался. — Я хочу слышать, какая ты мокрая. Слышать каждый звук.
Именно в этот момент раздался стук.
— Моника! Ужин на столе! — крикнул Фарук.
Она замерла, глаза широко распахнулись от ужаса. Пальцы, что были всё ещё глубоко внутри, сжались судорожно, и она едва сдержала крик.
— Ничего не отвечай, — тут же прошептал Ламин в трубку. — Продолжай.
— Но... — она попыталась прошептать, но слова застряли в горле.
— Я сказал, продолжай, — его тон не допускал возражений. — Тихо. Введи пальцы снова. И представь, что это я заставляю тебя молчать. Что он стоит за дверью и не знает, чем ты занята.
Стук повторился, ещё более настойчивый.
— Моника! Ты там?
Слеза скатилась по виску от напряжения и запретного наслаждения. Она послушно двинула рукой, следуя его приказу.
— Не останавливайся, — тут же прозвучал в трубке его шёпот. — Продолжай. Тихо. Он не должен ничего услышать. Кончи для меня сейчас, пока он стоит за дверью.
— Моника! — терпение Фарука заканчивалось.
В отчаянии она судорожно схватила край одеяла, скомкала его и зажала в зубах, глуша рвущиеся наружу стоны. Слёзы текли из её глаз от натуги и невыносимого, запретного наслаждения. Её рука снова задвигалась — быстрее, отчаяннее, подчиняясь его приказу. Пальцы глубоко входили в неё, встречая сопротивление её же собственных напряжённых мышц, каждый раз вызывая новые и новые спазмы.
— Да... вот так, тихо, — говорил он. — Кончай. Кончай сейчас.
Волна накатила с сокрушительной, беззвучной силой. Всё её тело выгнулось в немой гримасе экстаза, сотрясаясь в серии бесконечных, пульсирующих спазмов. Она беспомощно вжалась в матрас, зажав одеяло в зубах, её пальцы замерли глубоко внутри, продлевая оргазм.
Снаружи Фарук наконец пробурчал:
— Ладно, оставил тебе на плите. Разогреешь, когда освободишься, — и его шаги затихли вдали.
В трубке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только её сдавленными всхлипами, тяжёлым дыханием и тихим, довольным смешком Ламина.
— Видишь? — наконец прошептал он. — Всё получилось. Ты молодец. Моя хорошая, послушная девочка. Правда теперь ты действительно мне должна одно желание.
— Надеюсь, не побриться налысо? — сдавленно произнесла она.
Ямаль усмехнулся.
— Кто знает, — загадочно сказал он. — Хотя мне очень нравится твои волосы.
***
tg: spvinsatti