Глава 20: Токсично
Последние дни Моника чувствовала себя так, словно её постоянно тошнило. Тошнило от слащавых постов в соцсетях, где Алекс и Ламин сияли улыбками, обнявшись на фоне закатов и дорогих ресторанов. Каждое новое фото, каждый восторженный комментарий под ним — всё это было похоже на мелкие, но назойливые уколы булавкой. Она пролистывала ленту с каменным лицом, но внутри всё закипало от раздражения и какой-то брезгливой жалости.
И даже сейчас, на стадионе, оглушённом рёвом трибун, это чувство не отпускало. Вся их семья, как по команде, облачилась в одинаковые футболки с именем «Lamin Yamal» и номером «10». Все, кроме неё. Шейла мягко предложила ей такую же, но Дамиба покачала головой, сжав в руках простую чёрную ветровку.
— Жарко же, детка, — удивилась та.
— Я и так поболею, — сухо ответила Моника, отворачиваясь.
В другой день, при других обстоятельствах, она бы с гордостью надела его цвета. Но сейчас мысль о том, чтобы быть хоть как-то ассоциированной с ним — а точнее, с той, кто сейчас сидела в нескольких метрах от них, — вызывала у неё физическое отвращение.
Матч подходил к концу, счёт был уверенным в их пользу. Ламин на поле был стремителен, ярок и почти беспощаден, словно вымещая всю свою злость на мяче. Лусия, сидевшая рядом, радостно вскакивала с места при каждом его ударе, крича что-то восторженное и размахивая шарфом. Она притащилась на игру исключительно для моральной поддержки подруги, и её искренний азарт был немного заразителен, но даже он не мог пробиться сквозь мрачное настроение брюнетки.
С другой стороны от Шейлы, Фарука и Мунира — родного отца Ламина, чьё лицо светилось неподдельной гордостью — восседала Алекс. И не одна, а в окружении парочки его друзей — таких же самодовольных, как и она сама.
Она раздражала. Всё в ней раздражало с самого начала.
Как она сидела — не как все, слегка подавшись вперёд от волнения, а откинувшись на спинку кресла, словно королева на троне, снисходительно наблюдающая за забавами подданных. Как она аплодировала — не громко и искренне, а делая томные, небрежные хлопки в ладоши, будто отмечая удачное выступление служанки. Как она поворачивалась к отцу Ламина, что-то говорила ему со сладкой улыбкой, и тот кивал, очарованный её вниманием.
Но больше всего Монику бесило, как Алекс смотрела на поле. Не с восхищением или переживанием, а с плохо скрываемым чувством собственности. Её взгляд скользил за Ламином, как взгляд хозяйки, оценивающей дорогую, хорошо выдрессированную вещь. «Вот он, мой», — словно говорила каждая её поза, каждый жест.
Когда Ламин забил гол, сделав счёт разгромным, и побежал к трибунам, Алекс не вскочила с места, как все вокруг. Она медленно поднялась, поправила свои идеальные волосы и послала ему воздушный поцелуй, собрав на себя восторженные взгляды фотографов. И он, поймав этот жест, на мгновение задержал на Монике взгляд, прежде чем его окружила толпа ликующих одноклубников.
Дамиба сжала кулаки в карманах ветровки. Ей снова стало физически плохо. Она отвернулась, уставившись на пустую бутылку лимонада у своих ног и глубоко вздохнула, пытаясь прогнать тошноту.
Лусия, заметив её состояние, перестала кричать и положила руку ей на плечо.
— Всё нормально? — тихо спросила она.
Моника лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Всё было далеко не нормально. И она не знала, станет ли когда-нибудь нормально снова.
Громкоговорители оглушительно возвестили об окончании матча. Монику пробило острое, неприятное дежавю. Та самая первая игра, на которую она пришла с трепетом и глупой надеждой. Как она тогда ждала его у выхода с поля, а он появился уже с алым следом чужой помады на скуле и равнодушным взглядом поверх головы. Дура, наивная дура.
И вот теперь история казалась повторяющейся. Алекс уже стояла у самого края поля, ожидая его, уверенная в своём праве на главную роль в этой сцене.
И она её получила.
Ламин, сняв футболку и перекинув её через плечо, направился к трибунам. Падилья метнулась к нему и бросилась ему на шею с театральным восторгом, который был виден даже отсюда. Он поймал её, его руки автоматически обхватили её талию, и он наклонился, чтобы что-то сказать ей на ухо. Камеры тут же устремились на них, вспышки затрещали, выхватывая из толпы их «идеальный» союз.
Моника закатила глаза, испытывая приступ тошноты. Она резко отвернулась, не желая видеть их очередной спектакль для фотокамер.
Её взгляд упал на Лусию. И картина перед ней заставила её невольно замереть.
Подруга стояла, уперев руку в бедро, и с вызовом смотрела на Эктора Форта. Тот парировал её взгляд с огненным интересом.
— ...значит, по-твоему, мой пас был слабым? — усмехнулся он.
— Не слабым, — парировала шатенка, её глаза сверкали. — Предсказуемым. Я с дивана за пять секунд просчитала твою комбинацию. Что уж о защите «Алавеса» говорить.
Эктор приподнял бровь. Уголок его рта дрогнул — почти улыбка, но не совсем.
— О? А что бы сделала ты на моём месте, гений тактики?
— Рискнула бы, — она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Её голос понизился, стал почти сексуальным, но не потерял дерзости. — Провела бы сквозь передачу в одно касание. Эффектно. Как в шахматах — иногда нужно пожертвовать пешкой.
Он наклонился чуть ближе, и теперь их лица разделяли сантиметры.
— Пешки иногда бывают очень ценны, — тихо парировал он. — Не все риски оправданы.
— Все оправданы, — не моргнув глазом, ответила Лусия. — Если хочешь выиграть по-настоящему, а не просто отсидеться в защите.
Между ними пробежала током тишина, густая и наэлектризованная. Они не сводили глаз друг с друга, словно два хищника, оценивающих противника перед схваткой.
— Дерзко, — наконец произнёс Форт, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное, живое любопытство. — Очень дерзко. Обычно мне такое не говорят.
— Обычно с тобой, наверное, сюсюкаются, — Лусия усмехнулась, но не отводила взгляд. — А я не из таких.
Она улыбнулась про себя. Да, это было определённо лучше. Гораздо лучше, чем притворные объятия там, на зелёном газоне. И уж точно лучше, чем тот противный тип из Жироны. Здесь был огонь. По крайней мере, здесь было что-то настоящее. Пусть и начинающееся с лёгкого флирта. Но искреннее. В отличие от того цирка, что устраивали двое других.
Она сделала шаг в сторону Лусии, намереваясь незаметно подойти и может подбросить немного дров в этот внезапно разгоревшийся костёрчик, но в этот момент чья-то рука легла ей на локоть.
Моника обернулась. Перед ней стоял Кейн, его лицо было странно серьёзным.
— Эй, сестрёнка, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Не оборачивайся резко, но... кажется, за тобой кто-то пришёл. И я не про нашего дорогого чемпиона.
Дамиба медленно обернулась, следуя совету брата, и её взгляд упал на мужской силуэт, выделяющийся на фоне расходящейся толпы. Высокий, спортивный, в простой тёмной куртке, с огромной копной кудрей и знакомой ухмылкой на лице.
— Крис! — её лицо расплылось в широкой, неподдельной улыбке, вся тоска и раздражение мгновенно испарились. Она забыла про всё на свете и буквально кинулась к нему в объятия.
Он поймал её, легко подхватив и покрутив вокруг себя.
— Смотри-ка, кто это так вырос у нас! — расхохотался он, наконец ставя её на землю, но не отпуская из объятий. Его тёплые и весёлые глаза с любопытством изучали её лицо. — Соскучилась, Дамиба?
— До чёртиков! — выдохнула Моника, всё ещё не веря своему счастью. Она отступила на шаг, чтобы лучше его разглядеть. Он почти не изменился — всё те же насмешливые глаза, та же уверенность в каждом движении. — Где ты пропадал? Я думала, ты навсегда застрял в Лондоне с своими... как их... брокерами?
— С трейдерами, умница, — поправил он, щёлкая её по носу. — Надоело. Слишком скучно. Решил, что солнце и паэлья куда веселее биржевых сводок, — он окинул её взглядом с ног до головы, и его ухмылка стала шире. — А ты, я смотрю, совсем принцессой стала. Новости про тебя читал. Сестра великого Ламина Ямаля. Теперь ты крутая богачка, да?
Моника покраснела и слегка толкнула его в плечо.
— Перестань! Всё так же глумишься. А ты? Как ты? Женился? Дети?
— Кто меня возьмёт? — он развёл руками, изображая мученика. — Нет, всё так же вольная птица. Ищу приключения на свою задницу, — его взгляд скользнул за её спину, на трибуны, и слегка потух. — Вижу, и у тебя тут не скучно. Нашла себе... интересную компанию.
Брюнетка поморщилась, махнув рукой.
— Не спрашивай. Длинная история. Лучше расскажи, надолго ли ты? Где остановился?
— Пока не знаю, — он легко положил руку ей на плечо, и это было так ностальгически, что у Моники снова ёкнуло сердце.
В этот момент чья-то рука резко впилась в запястье Криса, с силой смахнув его с плеча девушки и оттолкнув прочь.
— Ты ещё кто такой?! — прозвучал низкий, злой шёпот.
Дамиба вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Ламин. Его лицо было искажено холодной яростью, волосы слиплись от пота, а на щеке алела свежая царапина. Он дышал тяжело, словно только что пробежал спринт, но его глаза были прикованы не к ней, а к незнакомцу, с немым, животным вызовом.
Сердце Моники бешено заколотилось. О, нет. Снова это. Его вечная, удушающая потребность всё контролировать и защищать, даже когда его об этом не просили.
Крис, оправившись от неожиданного толчка, поднял руки в умиротворяющем жесте, однако его поза стала собранной, готовой к обороне.
— Воу, чувак, полегче, — произнёс он спокойно.
— Ламин, успокойся! — Моника резко шагнула между ними, буквально встав спиной перед Крисом и уперев ладони в напряжённую грудь брата. Его мышцы были твёрдыми, как камень, и дрожали от адреналина. — Это Кристиан. Мой давний друг. Всё в порядке. Он мне не угрожает.
Ямаль не сразу перевёл на неё взгляд. Его глаза, тёмные и почти чёрные от гнева, ещё несколько секунд сверлили Криса, прежде чем медленно, с недоверием, скользнуть к ней.
— Друг? — он процедил сквозь стиснутые зубы. Его дыхание обожгло её кожу. — Сколько лет этому другу, что он ошивается с семнадцатилетними девочками?
— Ему двадцать, но мы знакомы практически с рождения, — сложила руки на груди Моника. — Какая тебе вообще разница? Я же сказала, что опасности никакой нет.
— О, конечно, — усмехнулся он. — Напомни, каким было твоё детство? Что-то мне слабо верится, что там был кто-то, кроме наркоманов и преступников.
И он отчасти был прав. Кристиан вырос в том же самом районе, что и она. Его родители пропивали последнее, а он с двенадцати лет искал способы выжить. Да, он торговал сигаретами без акциза и собирал «долги» для местного авторитета, но это был не криминал из желания наживы. Это была цена за то, чтобы не умереть с голоду и иметь возможность сбежать оттуда. И он сдержал слово — сбежал. И сейчас он был здесь: чистый, с деньгами, заработанными пусть и не самым белым, но и не кровавым путём. Он никому не вредил. Он просто выживал.
— Эй, — вмешался Крис, выходя из-за спины Моники. Его лицо потеряло всю прежнюю беззаботность. — Я понимаю, что ты её брат и всё такое. Но ты переходишь черту.
Ламин медленно повернул к нему голову; его взгляд был ледяным.
— Я не спрашивал твоего мнения.
— А я не спрашивал разрешения, чтобы его высказать, — парировал Кристиан, не моргнув глазом. Они стояли теперь нос к носу — два альфа-самца, измеряя друг друга взглядами. — Моника сама решает, с кем ей общаться. И если ей комфортно со мной, а не с тобой, то не лезь.
Ямаль замер. Слова «а не с тобой» повисли в воздухе, будто вызов, брошенный прямо в лицо. Его глаза сузились до опасных щелочек, а губы плотно сжались. Внезапная, дикая ревность, о которой он даже не подозревал, кольнула его острее любого ножа.
— Ей комфортно... с тобой? — Ламин издал короткий, сухой, почти безумный смешок. Его глаза метнулись к Монике, и в них на мгновение мелькнуло что-то дикое, почти паническое, прежде чем снова скрылось за маской льда. — Конечно, не буду мешать, — он развернулся и двинулся обратно к центру поля.
Моника устало прикрыла глаза, тяжело вздыхая. В висках стучало, а в груди было пусто и холодно после этой вспышки ярости.
— Что это было? — спросил Крис, его голос потерял прежнюю агрессию, став просто вопрошающим.
— Это... — она с трудом подбирала слова, чувствуя, как её горло сжимается от обиды и досады. — Это его обычное состояние. Вечное раздражение. Вечная уверенность, что он знает, что для меня лучше, — она открыла глаза и посмотрела на друга, видя в его взгляде не осуждение, а понимание. — Он просто не может смириться с тем, что у меня может быть что-то... своё. Кто-то... свой.
Кристиан медленно кивнул, проводя рукой по волосам.
— Ясно. Ревнует. По-братски, — он сделал небольшую паузу, изучая её лицо. — Или не совсем по-братски?
Дамиба резко вздрогнула, будто он дотронулся до открытой раны.
— Не начинай, — её голос прозвучал резко, почти испуганно. — Это не... это не то, о чём ты думаешь. Он просто... мудак.
Но даже она слышала слабость в своих словах. Слишком уж сильной была та боль, тот гнев, что читались в глазах Ламина. Слишком личным было его вмешательство.
Крис поднял руки в защитном жесте.
— Ладно, ладно, не буду. Просто... — он взглянул в сторону, куда ушёл футболист, и его лицо стало серьёзным. — Будь осторожна, Мони. Такие эмоции... они редко бывают простыми.
Она молча кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он был прав. И это пугало её больше всего.
— Пошли отсюда, — вдруг сказала она, хватая его за рукав. — Я не хочу больше здесь находиться.
Кристиан без лишних слов позволил ей повести себя, и они быстро затерялись в расходящейся толпе, оставляя за спиной шум стадиона и напряжение, витавшее в воздухе.
***
Моника толкнула дверь в небольшую уютную пиццерию, где пахло свежим тестом, расплавленным сыром и чесноком. Звон колокольчика над дверью сообщил о их приходе.
— О, смотри-ка, ничего не изменилось! — радостно воскликнул Крис, окидывая взглядом зал с красно-белыми клетчатыми скатертями и рисунками итальянских достопримечательностей на стенах. — Помнишь, мы тут после школы тайком покупали по кусочку пиццы, а потом убегали, чтобы нас не засекла твоя... — он запнулся, подбирая слово.
— Мама, — закончила за него девушка, и на её лице появилась горькая улыбка. — Помню. Ты всегда брал пепперони с двойным сыром.
— А ты — гавайскую, потому что думала, что это делает тебя взрослее, — рассмеялся он.
Они устроились за угловым столиком, и Кристиан сразу же принялся листать меню с преувеличенной серьёзностью, как будто выбирал блюдо для важнейшего банкета.
— Ну что, госпожа Дамиба, что прикажете заказать? Всё самое лучшее, разумеется. Теперь-то вы можете себе позволить, — он подмигнул ей.
— Ой, да перестань, — она смущённо засмеялась, отбирая у него меню. — Давай как в старые времена. Пепперони, и будем драться за кусочки.
— Дело! — он одобрительно хлопнул по столу, заставляя вилки звякнуть.
Пока ждали заказ, они болтали без умолку. Крис рассказывал забавные истории из Лондона — о своих провалах на первых порах, о смешных привычках англичан, о том, как он чуть не сел не в то метро. Моника смеялась до слёз, забыв о всех своих проблемах. Она не думала о Ламине, о том напряжении, что висело в их доме. Здесь и сейчас существовали только они двое и этот поток тёплых, светлых воспоминаний.
— А помнишь, как мы с тобой на крыше твоего дома... — начал он.
— Хотели посчитать все звёзды и заснули, а потом нас снимали пожарные! — закончила она, широко улыбаясь. — Мама потом мне устроила взбучку!
— Зато было весело, — его глаза мягко светились. Он замолчал на секунду, просто глядя на неё. — Знаешь, Моника... Ты стала такой... потрясающей. Серьёзно, — его голос стал тише. — Я смотрю на тебя и не верю, что это та самая девчонка с разбитыми коленками.
Брюнетка почувствовала, как по её щекам разливается румянец. Ей было непривычно слышать такие слова, особенно от него.
— Перестань, — она смущённо отмахнулась, опуская глаза на свою тарелку.
— Говорю как есть, — он мягко улыбнулся и, будто невзначай, протянул руку через стол, коснувшись её пальцев. Его прикосновение было тёплым и лёгким. — Я очень рад, что снова тебя вижу.
Она не отдернула руку. Ей было приятно. Приятно это внимание, этот лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт, эта простая радость от встречи со старым другом.
Со стороны это выглядело как милая почти свидательная сцена: двое молодых людей, смеющихся над общей пиццей, их взгляды встречаются через стол, его рука лежит поверх её на пару секунд дольше, чем необходимо.
И для Моники это был глоток свежего воздуха. Мир, пусть и ненадолго, снова стал простым и светлым, каким он был в детстве, до всех этих сложностей, интриг и неразделённой мучительной влюблённости.
— Мне пришлось сильно повзрослеть, когда мамы не стало,— грустно улыбнулась Дамиба.
Кристиан поджал губы.
— Мне жаль, что я не смог быть рядом в такой трудный момент,— виновато произнёс он.
— Не извиняйся,— Моника покачала головой. — Ты не мог ничего изменить. Ты был далеко. И... я справилась. Как-то.
— Всё равно,— он сжал её пальцы чуть сильнее; в его глазах читалась искренняя боль. — Я должен был быть рядом. Мы же друзья. Друзья не бросают друг друга в таких ситуациях.
Он замолчал, и в тишине между ними повисло невысказанное понимание всей тяжести её утраты. Но затем Крис глубоко вздохнул и улыбнулся, словно стараясь развеять мрачное настроение.
— Но знаешь что? — его голос снова зазвучал бодро. — Теперь-то я здесь. И я никуда не уйду. Если, конечно, ты не прогонишь меня своим новым аристократическим статусом, — он подмигнул, и гримаса на его лице была такой комичной, что брюнетка не сдержала смеха.
— О, боюсь, мне придётся заставить дворецкого проверить твоё досье, прежде чем допустить тебя в высшее общество, — парировала она, играя бровями.
— Ну конечно, ещё не забудь попросить одобрение от старшего брата, — усмехнулся он, но в его глазах промелькнула тень серьёзности.
Моника закатила глаза, её лёгкое настроение мгновенно пошло на спад. Она нервно скомкала салфетку в руках.
— Пожалуйста, не начинай про него. Давай хотя бы здесь, за этой пиццей, представим, что его не существует.
Но Крис не отступал. Он отложил свой кусок пиццы и внимательно посмотрел на неё.
— Ладно, я прямо спрошу. Что происходит между вами? Это... — он сделал паузу, выбирая слова. — Между вами что-то есть? Потому что то, как он на меня смотрел... это была не просто братская забота.
Моника почувствовала, как кровь приливает к её лицу. Она отвела взгляд, изучая узор на скатерти.
— Это... сложно. Очень сложно, — она выдохнула. — Мы постоянно как на войне. То он меня ненавидит, то... — она запнулась, не решаясь договорить.
— То что? — мягко подтолкнул он.
— То он смотрит на меня так, будто... — её голос дрогнул. — Будто я что-то значу для него. Но это длится секунду, а потом он снова становится холодным и жестоким. И эти качели... они сводят меня с ума.
Крис слушал, не перебивая; его лицо было серьёзным.
— А ты? Что ты чувствуешь к нему?
Моника закрыла глаза. Признаться в этом вслух было равноценно предательству самой себя.
— Я ненавижу его, — прошептала она. — Ненавижу за то, как он сводит меня с ума, — она посмотрела на парня, и в её глазах читалась настоящая боль. — Это безумие, да? Ненавидеть человека и в то же время...
Кристиан медленно покачал головой.
— Это не безумие. Это... токсично. Очень токсично. Ты заслуживаешь большего, Моника. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет относиться к тебе с уважением, а не разрывать тебя на части.
Она кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.
— Я знаю. Просто... трудно вырваться из этого круга. Я пыталась переключиться, но... он всегда оказывается там, — тихо сказала она, смахивая предательскую слезу тыльной стороной ладони. — В моих мыслях. Даже когда его нет рядом. Это как... навязчивая идея. Я пытаюсь злиться, ненавидеть его за всё, что он делает, но... — её голос сорвался.
— Но часть тебя всё ещё ждёт, что он изменится? — мягко предположил Крис.
Девушка молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да. Именно так. Это было самым стыдным и самым болезненным признанием.
— Он ведь не всегда такой, правда? — спросил Крис. — Бывают моменты, когда он... другой?
Образ всплыл перед её глазами сам собой: тёмная комната, странное состояние, его руки, уносящие её с вечеринки.
— Были, — выдохнула она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Но они только всё запутывают. Потому что после... после всегда становится хуже. Он отдаляется, становится ещё холоднее, ещё язвительнее. Как будто ненавидит себя за то, что показал хоть каплю человечности.
Она замолчала, снова ощущая на себе этот эмоциональный всплеск. Воспоминание о той близости было таким же болезненным, как и его последующее отвержение.
Крис тяжело вздохнул.
— Слушай, я не психолог, но это звучит как игра в кошки-мышки. Он то притягивает тебя, то отталкивает. Держит в постоянном напряжении. И это... это истощает. Рано или поздно ты просто сломаешься.
— Я уже почти сломана, — призналась она шёпотом.
— Нет, — он мягко сжал её руку. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Просто тебе нужна... дистанция. Взгляд со стороны. Чтобы понять, что то, что происходит между вами, — это не норма. Любовь не должна так ранить. Забота не должна унижать.
Моника смотрела на него, и впервые за долгое время её охватило странное чувство облегчения. Кто-то наконец увидел это. Увидел и дал этому имя. Не оправдывал Ламина, не винил её, а просто констатировал факт: это было токсично.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что выслушал. И за то, что не осудил.
— Всегда, — он улыбнулся, и в его улыбке была такая твёрдая, непоколебимая поддержка, что ей снова захотелось плакать, но теперь уже от благодарности. — Теперь давай закончим эту пиццу, пока она совсем не остыла. А потом, если захочешь, я отведу тебя куда-нибудь, где нет никаких футболистов. Обещаю.
И она улыбнулась в ответ, чувствуя, как крошечный, но настоящий луч света пробивается сквозь тучи её смятения.
Кристиан с ухмылкой поднял треугольник пиццы, залитый расплавленным сыром.
— Открывай шире, принцесса! Нужно подкрепиться перед битвой с драконом!
Дамиба рассмеялась, уже почти забыв о тяжёлом разговоре, и послушно приоткрыла рот. В этот самый момент над дверью прозвенел колокольчик, оповещая о новых посетителях.
— Я не понимаю, что мы делаем в этом отвратительном месте! — пронзительно пищал знакомый противный голос. — Здесь даже пахнет... дешёвым маслом! Давай уедем в ресторан, пока не поздно!
Моника застыла с полуоткрытым ртом, кусок пиццы так и остался висеть в воздухе. Она медленно повернула голову к входу.
Алекс дёргала Ламина за руку, морща свой идеальный носик от предполагаемой «грязи». Ямаль стоял с напряжённой спиной, его лицо было закрыто маской, но в глазах читалось явное нежелание находиться здесь. Он выглядел как человек, которого привели на казнь.
Их взгляды встретились.
Воздух вырвался из лёгких Моники. Время замедлилось. Она видела, как его холодные и отстранённые глаза сузились на долю секунды, прежде чем в них вспыхнула знакомая буря — шок, ярость, что-то ещё, слишком быстрое, чтобы распознать.
Судьба откровенно издевалась над ними.
Падилья, фыркнув от обиды, потянула Ламина за собой вглубь зала. Они устроились за соседним столиком, буквально в паре метров от них. Теперь их разделял лишь узкий проход и густая завеса молчаливого напряжения.
Моника почувствовала, как каждый нерв в её теле натянулся до предела. Она не смотрела в их сторону, но кожей чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, обжигающий.
Их глаза снова встретились. Это не был просто взгляд. Это была безмолвная дуэль. В его взгляде читалась немая ярость, обвинение и та самая тёмная, животная ревность, которую он так яростно отрицал. В её — вызов и желание причинить боль в ответ.
И тогда Моника, движимая внезапным порывом жестокости, нарочито громко рассмеялась — слишком звонко, слишком неестественно.
— Крис, ты просто невозможен! — воскликнула она игривым тоном и взяла его под руку, прижимаясь к его плечу. — Спасибо, что вернул меня в детство. Я так давно не смеялась!
Она видела, как мышцы на лице Ламина напряглись. Он резко отвернулся, уткнувшись в меню, которое ему тут же сунула Алекс. Он что-то пробормотал ей в ответ, делая вид, что полностью поглощён разговором, но его поза была неестественно скованной, а взгляд пустым.
Падилья, довольная его вниманием, тут же оживилась, забрасывая его пустой болтовнёй, но он лишь кивал, не слыша ни слова.
Через несколько минут Моника не выдержала. Фарс стал невыносимым.
— Пойдём, — тихо сказала она Кристиану, её голос вдруг стал очень усталым. — Я не могу больше здесь находиться.
Они вышли на улицу, и холодный вечерний воздух ударил им в лица. Брюнетка, всё ещё держа друга под руку, сделала несколько преувеличенно лёгких, вприпрыжку шагов, заставляя себя смеяться — для того, кто мог наблюдать из окна.
— Спасибо, Крис, — сказала она уже нормальным голосом, когда они отошли подальше. — За всё. И за пиццу, и за... представление.
Она отпустила его руку, и смех с её лица мгновенно исчез, сменившись усталой пустотой.
Ламин сидел у окна, бессмысленно уставившись в стекло. Он видел их уходящие фигуры: как она смеётся, как она взяла того парня под руку, как они уходят прочь — лёгкие и беззаботные.
Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели.
— Ламин, ты меня слушаешь? — капризный голос Алекс пробивался сквозь гул в его ушах.
Он не ответил. Он видел только её улыбку, обращённую к другому. И весь его вечер, всё его настроение — всё было безнадёжно испорчено. Провалилось. Рассыпалось в прах.
Он даже не заметил, как его губы тихо прошептали:
— Моника...
***
( tg: spvinsatti )