Глава 21: Оскуляция
Ламин резко толкнул кованые ворота, и его взгляд сразу же упал на неподвижную фигуру, распластавшуюся на идеально подстриженном газоне.
Кейн.
Он лежал на спине, раскинув руки, его лицо было обращено к уже темнеющему небу. Из-под его согнутой в локте руки безнадёжно вывалилась наполовину пустая бутылка дорогого коньяка.
В Ямале всё похолодело. Он резко огляделся —двор был пуст, но свет в окнах горел. Кто-то мог увидеть.
Он стремительно пересек газон и, даже не наклонившись, с силой вцепился в куртку брата, грубо поднимая его и прижимая к стволу старого дуба.
— Какого черта?! — прошипел он, встряхивая парня, чья голова беспомощно болталась. — Ты совсем охренел?
Кейн застонал, его глаза с трудом сфокусировались на лице брата. В них не было ни страха, ни раскаяния — лишь мутное, пьяное выражение.
— Встречный вопрос, — выдохнул он, и дыхание его пахло алкогольными парами. — Почему... ты всегда... такой зануда?
Ламин стиснул зубы. Он с силой развернул брата и, не выпуская захвата на его куртке, поволок его к дому.
— Ты знаешь, что дома пить нельзя, — его голос был низким, он проталкивал Кейна через террасу в прихожую. — Ты хочешь, чтобы тебя отец увидел в таком состоянии? Или, может быть, мама? Ты хочешь снова обеспечить ей истерику?
Он бросил младшего на массивную дубовую скамью в прихожей. Тот грузно осел на неё, с трудом удерживая равновесие.
— Я не выбирал эту религию, — пробормотал Кейн, уставившись в паркетный пол.
— Нужно быть умнее. Пока тебе нет восемнадцати и ты живёшь с ними, будь уж любезен, не расстраивай их, — голос Ламина сорвался на повышенную тональность, выдавая напряжение. — Ведёшь себя как последний придурок, которому на всех плевать!
Кейн медленно поднял на него взгляд. В его мутных глазах вдруг мелькнуло что-то острое.
— А им не плевать? — он икнул. — А тебе не плевать? Я устал. Устал быть идеальным сыном для родителей. Устал быть тенью знаменитого брата. Все только и говорят: «Ламин да Ламин». А я что? Декорация?
Ямаль замер. Слова, несмотря на пьяный лепет, попали точно в цель. Он сглотнул, чувствуя, как гнев сменяется чем-то более сложным — стыдом, раздражением, усталостью.
— Не начинай, — тихо сказал Ламин, отводя взгляд.
— Нет, я начну! — Кейн с трудом поднялся с скамьи, покачиваясь. — Ты думаешь, я не вижу? Ты снова с этой... Алекс. Ради чего? Ради хайпа? Ради того, чтобы все опять ахали и охали над идеальной парой? Ты же её на дух не переносишь!
Ямаль молчал, сжав кулаки. Признавать это вслух было равносильно поражению.
— А я? — голос брата дрогнул, в нём послышалась неподдельная боль. — Я пытаюсь хоть как-то... хоть как-то быть замеченным. Пусть даже так! — он махнул рукой в сторону пустой бутылки, валявшейся на полу. — Пусть ругаются, пусть наказывают! Главное — замечают! А не смотрят сквозь меня, как сквозь стекло!
Он тяжело опустился обратно, его пьяный взгляд куда-то испарился, оставив лишь горькую, детскую обиду.
— Ты не в тени, — наконец проговорил Ламин, его собственный голос звучал устало. — Ты просто ищешь лёгкие пути. Ведёшь себя как клоун, чтобы на тебя обратили внимание. Это... жалко.
— Жалко? — Кейн горько усмехнулся. — А что мне делать? Выиграть чемпионат Европы? Спасти мир? Или может просто найти девушку, которая будет со мной не из-за твоего имени? О, нет, прости, все лучшие уже сохнут по тебе.
Он замолчал, уставившись в свои дрожащие руки.
Ламин смотрел на него — на этого хорошего, но заблудившегося мальчишку, своего брата — и впервые за долгое время не видел назойливого балбеса, а того самого мальчика, который когда-то бегал за ним по пятам, умоляя поиграть вместе.
— Перестань пить, — тихо сказал Ямаль. — И перестань искать внимания там, где его нет. Его нужно заслужить. Не скандалами. Делом.
— Каким ещё делом? — фыркнул тот.
— Придумай. Перестань маяться дурью, найди хороших друзей,— устало повторил Ламин, уже поворачиваясь к выходу.
— Я уже нашёл, — чётко произнёс Кейн.
Ламин замер, не оборачиваясь.
— Моника, — продолжил младший, его голос приобрёл неожиданную твёрдость, прорезая алкогольную муть. — Она... отличный друг. И порой мне кажется, что она роднее мне, чем ты.
Тот медленно обернулся. Его лицо было каменным.
— Перестань.
— Нет, я серьёзно, — Кейн поднялся на ноги, покачиваясь, но его взгляд был упрямым. — Ты ужасно к ней относишься. Постоянно унижаешь, дёргаешь, как будто она тебе что-то должна. А она этого не заслуживает. Она добрая. И одинокая. А ты... — он сделал паузу, глядя прямо на брата. — Ты просто...
— Ненормальный?
— Нет, говнюк.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неприкрытое.
Ламин не двинулся с места. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Но в его глазах что-то промелькнуло — быстрая, как вспышка, тень чего-то, что могло быть болью, прежде чем скрыться за привычной маской холодности.
— Ты пьян, — безразличным тоном констатировал он. — И несёшь чушь. Иди проспись.
На этот раз Ямаль развернулся, чтобы уйти окончательно, но Кейн, внезапно обретя ловкость, шагнул вперёд и схватил его за рукав.
— Я не закончил! — его голос дрожал, но теперь в нём была не злость, а отчаянная настойчивость. — Ты всегда так! Сделаешь гадость, а потом просто уходишь, как будто ничего не было!
Ламин вздохнул, с раздражением остановившись, но не отстраняясь.
— Кейн, хватит. Это не приведёт ни к чему хорошему.
— А что хорошо? — голос Кейна сломался. — Молчание? Твоё вечное молчание и эти... ледяные взгляды? Я пытаюсь до тебя достучаться, а ты... ты просто отгораживаешься стеной!
Ямаль закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Гнев уступал место глухой усталости.
— Я не отгораживаюсь. Я просто устал от твоих выходок. От этого... — он показал в сторону бутылки. — От этого саморазрушения. Ты лучше этого.
— А ты лучше того, чтобы снова быть с Алекс? — выпалил Кейн и сразу же пожалел, увидев, как напряглись плечи брата.
Ламин медленно повернулся к нему. В его глазах уже не было гнева, лишь утомлённая печаль.
— Это не твоё дело, Кейн.
— Но она же тебя... использует! А ты позволяешь! И при этом ты... — он запнулся, ища слова. — Ты смешиваешь с грязью единственного человека, который... который видит в тебе что-то хорошее, несмотря ни на что!
Он имел в виду Монику. Они оба это понимали.
Ламин отвернулся, его взгляд утонул в темноте за окном.
— Ты ничего не понимаешь в моих отношениях с Моникой, — тихо сказал он. — И я не буду этого обсуждать. Особенно с тобой в таком состоянии.
— Я понимаю, что ей больно! — настаивал Кейн, но уже тише, почти умоляюще. — И мне от этого... тоже больно. Потому что я её друг. А тебя... я тоже люблю, даже если ты ведёшь себя как последний...
Он не договорил, сдавленно выдохнув.
Ламин молчал несколько долгих секунд.
— Иди спать, Кейн, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Пожалуйста.
Он не стал ждать ответа. Медленно, словно на плечах невидимый груз, он поднялся по лестнице, оставив брата внизу.
На этот раз дверь в его комнату закрылась тихо.
Кейн остался стоять один, чувствуя, как пьяный угар окончательно сменяется тяжёлым горьким похмельем стыда и понимания того, что он, возможно, зашёл слишком далеко, но и не сказал ничего из того, что не было бы правдой.
***
Солнце заливало бетонное крыльцо тёплым золотом, растягивая длинные тени от колонн. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и свободой от школьных уроков.
Моника и Лусия сидели на верхней ступеньке, прислонившись спинами к прохладной стене. Между ними лежали их портфели. Но мирной картину назвать было нельзя.
Плечо первой было мокрым от слёз. Обычно такая яркая и неугомонная Лусия сейчас вся сжалась в комок, её худенькие плечи предательски вздрагивали. Глухие, сдавленные всхлипы разрывали тишину.
— Он... он всё время врал, — выдохнула она, уткнувшись лицом в мягкую ткань блузки подруги. — Говорил, что я у него одна... что я самая особенная... А у него... оказывается... девушка есть!
Дамиба молча гладила её по спине, чувствуя, как под пальцами дрожит каждый позвонок. Она не перебивала, давая подруге выплакаться, выговориться, выплеснуть всю ту боль, что копилась, наверное, часами.
— А я так ему верила, — прошептала шатенка, и в её голосе послышалась такая горькая, детская обида, что у Моники самоё сжалось сердце. — Сохраняла все его голосовые, считала дни до его приезда... Я же дура, да? Наивная, глупая дура.
— Ты не дура, — тихо сказала Моника, наклоняясь к ней. — Ты просто хотела верить в хорошее. Он дурак. Он — трус и подлец, который не смог сказать правду. Интернет-отношения — плохая идея.
Лусия подняла заплаканное лицо. Её глаза были красными, размазанная тушь рисовала под ними трагические тени.
— Но почему? Почему нельзя было просто честно рассказать? Я же не стала бы его упрашивать...
— Потому что тогда он не смог бы общаться с тобой, — брюнетка аккуратно смахнула с её щеки очередную слезинку. — Им проще врать и создавать иллюзию, чем признаться и столкнуться с последствиями. Это не твоя вина. Понимаешь? Ни капли.
Она говорила это уверенно, будто это была аксиома, не подлежащая сомнению. Сама в это веря, чтобы Лусия поверила тоже.
— Просто... так больно, — выдохнула та, снова опуская голову ей на плечо, но теперь уже не рыдая, а просто тихо всхлипывая. — Как будто меня обокрали. Украли все эти чувства, всю эту веру...
— Знаю, — Моника обняла её крепче. — Знаю. Это пройдёт. И ты найдёшь себе достойного.
Тишину на крыльце нарушили чьи-то небрежные, уверенные шаги. Из-за угла появился Кейн, с беззаботным видом разглядывая что-то на экране своего телефона. Он почти прошёл мимо, но заметив их, замедлил ход.
— О, а это что за грустный пикет? — он поднял бровь, оглядывая заплаканное лицо Лусии и сочувствующую Монику. — Кто-то умер? Или просто разгребаем последствия идиотских поступков очередного придурка?
Лусия фыркнула, вытирая остатки слёз.
— Второе.
— Классика, — парень усмехнулся, закинув телефон в карман. — Ну, держись. Как бы там ни было, хочу тебя обрадовать, Лу — не ты одна сегодня рыдаешь в подушку... или на чьём-то плече.
Он ленивым движением головы кивнул в сторону школьного выхода. Моника и Лусия последовали за его взглядом.
У центральных ворот, окружённая небольшой толпой подружек, стояла Алекс. Но это была не та самодовольная, идеальная Алекс. Она была вся в слезах. Громких, неуправляемых, истеричных. Её плечи тряслись; макияж был размазан в чёрные потоки; а из горла вырывались такие же душераздирающие всхлипы, что и у Лусии минуту назад. Девушки пытались её утешить, гладили по спине, что-то шептали на ухо, но она лишь мотала головой, не в силах успокоиться.
Дамиба едва сдержала усмешку.
— Что это с ней?
Кейн издал короткий, довольный звук.
— А, это? Да так, мелочь. Ламин её бросил. Наконец-то, — он сказал это с такой небрежной лёгкостью, будто сообщал о погоде. — В общем, не грустите слишком сильно. Вселенские весы сегодня, похоже, в порядке. Всем сестрам по серьгам.
И, бросив на них свою фирменную ухмылку, он развернулся и направился к группе своих друзей, оставив их переваривать новость.
Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом подруги переглянулись. В их глазах читалось одно и то же — не злорадство, а скорее горькое, ироничное понимание абсурдности ситуации. И они рассмеялись. Сначала тихо, неуверенно, а потом всё громче и искреннее.
Моника обняла подругу крепче, и они сидели так ещё несколько минут, объединённые странным, горьковатым весельем. Их собственные слёзы казались не такими уж важными. Мир, возможно, и был несправедливым, но иногда он всё же восстанавливал баланс. Самым неожиданным и самым циничным образом.
***
Дверь закрылась за Моникой с тихим, почти неслышным щелчком. В доме было непривычно тихо — ни голосов, ни музыки, ни даже скрипа половиц. Только гнетущий полумрак и запах дорогого кофе, витающий в воздухе.
Она собиралась бесшумно проскользнуть наверх, но движение в глубине гостиной заставило её замереть.
За массивным кухонным столом, в луже тусклого света от единственной включённой лампы, сидел Ламин. Он не читал и не смотрел что-то в ноутбуке. Он просто сидел, уставившись в пустоту, его пальцы неподвижно обхватывали чашку. Его поза была напряжённой, словно он замер в ожидании бури.
Девушка сделала шаг, намереваясь пройти мимо, не говоря ни слова. Но что-то заставило её остановиться. Может, память о рыдающей Алекс. Может, её собственные невысказанные вопросы.
Она обернулась к нему, прислонившись к дверному косяку.
— Что, с Алекс не срослось? — её голос прозвучал тихо, но язвительно, нарушая тяжёлую тишину. — Видела, как ты от неё ежился. Даже тебе надоела ваша идеальная парочка?
Ямаль медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ни усталости, ни злости — лишь ледяная, бездонная пустота.
Он не ответил сразу. Сделал медленный глоток кофе, поставил чашку на стол с тихим, но чётким стуком.
— А твой новый бойфренд? — его голос был низким, ровным и обжигающе холодным. — Кажется, он решил, что сможет купить тебя за дешёвую пиццу.
Моника почувствовала, как в груди закипает знакомое раздражение. Как он только смел что-либо говорить о её месте из детства!?
— Я не Алекс, не забывай. Меня нельзя купить, — парировала она, скрестив руки на груди. — Мы просто проводили время вместе. Искренне.
На его скуле дрогнула мышца.
— Искренне? — он усмехнулся, и это звучало ужасно. — Это выглядело жалко и неестественно. Ты пыталась меня задеть. И у тебя это плохо получилось.
— О, а ты обратил внимание? — она сделала шаг вперёд. — Я уж думала, ты слишком занят своими спектаклями.
— Мои спектакли, как ты их называешь, хотя бы имеют цель, — он тоже поднялся, и его тень накрыла её. — А твои... твои просто детские выпады неуверенной в себе девочки, которая так отчаянно хочет внимания, что готова получать его даже от... сомнительных типов.
— Ты просто не можешь видеть, что я кому-то могу быть интересна! — выкрикнула она, в её голосе прорвалась вся накопившаяся боль. — Тебе плевать на меня, но и другим не позволяешь приближаться! Ты эгоистичный, самовлюблённый...
Ламин резко шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. Его лицо исказила гримаса гнева, которую она раньше никогда не видела. Он потерял самообладание.
— Интересна? — его голос сорвался на низкий, опасный шёпот. — Ты сама себя ведёшь как...
Он резко замолчал, сжав кулаки. Словно силой заставляя себя замолчать.
Сердце Моники бешено колотилось. Она увидела его слабину. Увидела ту черту, которую он боялся перейти. И она пошла в атаку.
— Договаривай! — она сама сделала шаг навстречу, не отводя глаз. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Как кто? Как сумасшедшая, которая по тебе сходит? Да?
Он молчал, тяжело дыша; его глаза пылали.
— Ну так знай! — шипела она. — Это прошло! Я выбросила тебя из головы! Выбросила и никогда не верну! Ты мне не нужен! Понял?
Последние слова повисли в воздухе, словно приговор.
Ламин замер. Всё напряжение разом ушло из его позы, сменившись какой-то ледяной, пугающей неподвижностью. Даже его дыхание стало бесшумным. Он не отшатнулся, не рассердился сильнее. Он просто... окаменел.
Тишина в комнате стала вдруг абсолютной, густой, как смола.
Он смотрел на неё. Не сквозь неё, а прямо в неё. Его взгляд, ещё секунду назад пылающий яростью, теперь был пустым и тёмным. В нём не было ни злости, ни обиды — лишь бездонное, всепоглощающее холодное равнодушие.
Моника непроизвольно отступила на шаг. Её собственная ярость иссякла, сменившись внезапным, леденящим душу предчувствием. Она ждала взрыва, огня, ещё более ядовитых слов. Но не этого. Не этой ледяной пустоты.
Уголок его рта дёрнулся — не в усмешке, а в чём-то безжизненном, почти механическом.
— Понял, — произнёс он тихо. Его голос был плоским, без единой эмоции, словно он говорил сквозь стекло. — Прекрасно понял.
Он медленно, не сводя с неё этого пустого взгляда, сделал шаг назад. Не отстраняясь, а просто увеличивая дистанцию, создавая невидимую, но непреодолимую пропасть.
— Ты выбросила меня из головы, — повторил он, и каждое слово падало, как камень, в гробовой тишине. — И я тебе не нужен.
Дамиба почувствовала, как горло сжалось. Её инстинкты кричали, что что-то идёт не так. Очень не так.
— Ламин... — её собственный голос прозвучал неуверенно, сдавленно.
— Нет, — он мягко, почти вежливо перебил её. В этом отсутствии эмоций была жуть. — Всё правильно. Ты абсолютно права.
Он повернулся и сделал несколько шагов к столу, где стоял графин с водой. Его движения были плавными, точными и совершенно лишёнными привычной ему энергии. Как у робота.
— Я эгоистичный. Самовлюблённый, — он налил воды в стакан, не пролив ни капли. — И мне плевать на тебя.
Он обернулся, опёрся о столешницу и наконец посмотрел на неё. Но это был не прежний, жгущий ненавистью взгляд. Это был взгляд постороннего человека.
— Это всё, что ты хотела услышать? — спросил он. — Есть ещё претензии? Готов выслушать. Чтобы больше... не беспокоить тебя своим вниманием.
Девушка не могла пошевелиться. Она хотела, чтобы он кричал. Хотела, чтобы он бросил в неё этот стакан. Всё что угодно, только не опять это... это ледяное, вежливое уничтожение.
— Я... я не это имела в виду... — прошептала она.
— Нет? — он слегка склонил голову. — А что же? Объясни, пожалуйста. Я, видимо, что-то неправильно понял. Я же, по твоим словам, не очень сообразительный.
Её дыхание перехватило. Он играл с ней. Холодно, безжалостно и абсолютно контролируя ситуацию. Он взял её слова и превратил их в оружие против неё же.
— Перестань, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия и страха.
— Перестать? — он поставил стакан со тихим стуком. — Но я всего лишь даю тебе то, чего ты так яростно требовала. Свободу от моего внимания. От моего... присутствия в твоей голове. Поздравляю, Моника. Ты добилась своего.
— Перестань! — выдохнула она снова, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия и страха. — Ты ведёшь себя как настоящий псих.
Он замер на мгновение; его бесстрастная маска дрогнула. В глубине пустых глаз что-то мелькнуло — горькое и искажённое.
— Виновен, — тихо произнёс он; в его голосе впервые появилась неуловимая трещина. — Впрочем, только псих мог бы... влюбиться в члена своей же семьи.
Воздух вырвался из её лёгких. Его слова поразили её как удар молнии. Моника отшатнулась, словно от физического толчка.
— Что... — севшим голосом спросила она. — Что ты сказал?
Он медленно повернулся к ней всем телом. В его глазах уже не было ни льда, ни пустоты. Теперь в них горел мучительный и совершенно обнажённый огонь.
— Я сказал, что люблю тебя.
Она не осознавала, как сдвинулась с места. Шаг. Второй. Третий... И вот она уже стояла прямо перед ним, так близко, что видела дрожь в его ресницах, тень щетины на его щеках.
— Повтори, — прошептала она, заглядывая ему в глаза, пытаясь найти там насмешку, ложь, что угодно... но находя лишь пугающую, оголённую правду.
Он не отвёл взгляд. Его дыхание стало чуть слышным.
— Я люблю тебя, Моника. И это... это самое большое безумие в моей жизни.
Он не пытался её коснуться. Не двигался. Он просто стоял и ждал. Ждал её приговора. И в этой абсолютной уязвимости он был страшнее и могущественнее, чем когда-либо прежде.
— Звучит как смертный приговор, — с упоением произнесла она. — Мне нравится.
Это было всё, что ему было нужно. Последняя нить, порвавшаяся между разумом и запретом.
Он не набросился на неё. Его движение было медленным, почти торжественным, как будто он приближался к чему-то хрупкому и священному. Его рука поднялась, и пальцы, чуть дрожа, коснулись её щеки. Прикосновение было обжигающе нежным, полным такого благоговения, от которого у неё перехватило дыхание.
— Скажи, что ты не против, — его голос был низким, хриплым шёпотом.
Их лица были так близко, что она чувствовала его тёплое дыхание на своих губах. Она видела каждую трещинку в его броне, каждую тень боли и желания в его глазах.
Она не ответила. Не словами. Она сама закрыла оставшееся между ними расстояние.
Их губы встретились.
Это был не поцелуй. Это было поглощение.
Его губы двигались требовательно, почти яростно, вырывая у неё каждый вздох, каждый стон. Он не просил — он брал. И она отдавала, отвечая с той же дикой, неконтролируемой жаждой, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра пространства.
Когда они наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, их лбы соприкоснулись. Дыхание срывалось, груди вздымались в унисон. В полумраке комнаты их глаза, тёмные и расширенные, искали друг в друге подтверждение того, что это не сон.
— Ты отвратительно целуешься, — прошептал он; его голос был хриплым от желания и чего-то ещё, похожего на изумление.
Она фыркнула, коротко и нервно, чувствуя, как её губы горят.
— А ты не верил, что я девственница,— парировала она, не отводя взгляда.
На его губах дрогнула тень той самой ухмылки — дерзкой, опасной и невероятно притягательной.
— Теперь верю,— он издал низкий, сдавленный звук; нечто среднее между смехом и стоном — и без лишних слов подхватил её на руки.
И через мгновение она оказалась на мягкой обивке дивана, а он навис над ней, загораживая собой всё остальное. Его вес придавил её, и это чувство — быть пригвождённой, пойманной — заставило её сердце бешено колотиться не от страха, а от предвкушения.
Он снова нашёл её губы, но на этот раз поцелуй был другим — медленным, исследующим, пьянящим. Он как будто заново узнавал вкус её, форму, каждую реакцию. Его пальцы скользнули по её шее, очерчивая линию челюсти, и она закинула голову назад, позволяя ему больше, отдаваясь этому головокружительному падению.
Они прижимались друг к другу в такт этому бесконечному поцелую, теряя счёт времени и реальности; всему кроме точки их соприкосновения. Где-то там остался гнев и обиды — вся их сложная болезненная история. Здесь и сейчас же было только разрушение. И в этом было спасение. И она, как и он, уже не могла остановиться.
***
"Оскуляция — научное название поцелуя.
Вот такие пироги! Закончили мы с вами вторую арку, осталась последняя. Как думаете, что будет дальше между Моникой и Ламином? Испугаются ли они?"
(tg: spvinsatti )
именно там будут все спойлеры к 3 арке!