Право голодных

После свадьбы дни для Дженни полетели со стремительной скоростью. Она сдала экзамен, положила Джису в больницу, сдала ещё один экзамен, отправила несколько новых заявлений на стажировку за себя и за Тэхёна, возобновила свою работу в ресторане и в бизнес-центре.

Джису провела в больнице три дня прежде, чем ей сделали операцию. Дженни даже не сказали, что она пройдёт именно в тот день – сестра скрыла это от всех, кроме Чонгука. И только вечером, когда Тэхён привёз её на ежедневную проверку, оказалось, что Джису лежит в реанимации уже несколько часов. Операция прошла успешно, за ней наблюдала команда врачей.
fix-price.com

Чонгук был хмур и встревожен, волосы его были взлохмачены, а губы искусаны в кровь. Дженни сперва разозлилась на него, накричала и потребовала, чтобы впредь он не смел от неё ничего скрывать, особенно такие важные вещи, а потом привалилась к плечу Тэхёна и долго не могла сказать ни слова – была ошарашена тем, что событие, которого она так боялась, прошло быстро и успешно.

Она поделила с Чонгуком время для близких родственников поровну, пошла первой. Джису и так всегда была маленькой и тощей, но в окружении кучи непонятных приборов, с какой-то странной трубкой во рту, выглядела ещё более беззащитно. Она не могла говорить, но была в сознании. Взгляд её, расфокусированный из-за наркоза, действие которого ещё не закончилось, поймал испуганные глаза сестры.

– Привет. Как ты тут? – Глупо спросила Дженни, вся закутанная в синий полиэтилен, с маской на рту и дурацким чепчиком на голове. Поняв, что ей не могут ответить, уточнила: – Сильно больно? – Зрачки Джису задвигали слева направо. Не больно, значит. Это хорошо. – А я знаешь, какая злая, что ты мне ничего не сказала? – Сестра закатила глаза, и Дженни не выдержала, фыркнула. Надо же, даже под действием лекарств не теряет свойств характера. – Это, чтобы я не волновалась? – Она несколько раз моргнула. Да, мол, это чтобы без твоих истерик и нервов всё прошло. – И всё же ты так больше не делай, – попросила, а потом замахала руками, ударила себя по рту несколько раз, – такого больше и не будет, я уверена! – Джису снова моргнула. – У нас мало времени. Твой муж-предатель стоит под дверями, весь изошёлся. Может, не пускать его? А то я ревную, что он тебе дороже сестры стал! – Джису нахмурилась, всем своим видом показала, что думает о таком предложении. – В течение двух дней в палату отправишься, – сообщила информацию, всеми правдами и неправдами выведанную у медсестёр. – Когда поправишься, вот увидишь, я с тобой поквитаюсь. – Ей показалось, что сестра улыбнулась. – Ты тут не скучай, а скорее выздоравливай, ладно? – Ей утвердительно моргнули. – Я пошла тогда? – Моргнули быстрее, очевидно, намекая на то, что сестра жаждала увидеть своего мужа. – Люблю тебя, – не обиделась Дженни, и попятилась к выходу. Хотелось видеть сестру так долго, как только возможно.

Чонгук, уже облачённый в защитный костюм, едва ли не оттолкнул Дженни, так стремился зайти внутрь. Она остановилась возле двери, услышала, как изменился его голос – стал мягким и тихим. Он заворковал о чём-то, и она, не собираясь подслушивать, принялась стягивать с себя халат, бахилы и чепчик. Выбросила их в мусорную корзину, глубоко выдохнула, вышла наружу.

Тэхён подпирал стену и говорил с кем-то по телефону. Она подошла ближе, по голосу поняла, что он очень зол.

– Послушай, а без неё точно нельзя это сделать? Нет, серьёзно, я никак не могу ей сказать о…, – он осёкся, заметив её боковым зрением, – поговорим позже, – сухо заявил и бросил трубку.

– Кто это был?

– Ерунда, – он взял её руку в свою, заглянул в глаза. – Ну как она? Всё хорошо?

– Да, – Дженни слабо улыбнулась, – даже шутить умудряется.

– Вот и славно. Я же говорил, что так и будет, а ты не верила!

– Я верила, – она потянулась к нему, обняла парня так сильно, как могла, и он бережно обхватил её руками. Дженни вдыхала его запах, ставший удивительно родным, и неважно, курил он или использовал новый парфюм, этот запах всё равно был ей как дом, чувствовала щекой, как бьётся его сердце, успокаивалась понемножку.

Она думала, что самые тяжёлые жизненные испытания, выпавшие на их долю, уже позади. Оставались сущие мелочи. Закончить университет, устроиться на хорошую работу, может быть, если Тэхён одобрит, взять щенка корги. И они с Джису и Чонгуком будут дружить семьями, и жизнь их будет чудесной и сказочной.

Дженни совсем не замечала, что мечты, ранее бывшие для неё просто способом убегать от реальности, превратились в цели. Она была искренне убеждена, что цели эти сможет осуществить.

Экзамены проходили легко. Она как-то удивительно ловко совмещала учёбу, работу, свидания и посещение больницы. Джису шла на поправку быстро, и только язвила пуще прежнего, а Чонгук улыбался так, словно не осталось у него в мозгу извилин, отвечающих за благоразумие и печаль.

Тэхён купил билеты на концерт классической музыки на её день рождения. Подарил их с такой гордостью, что она не смогла сдержать смех.

– Рахманинов? – Удивлённо взглянула на программу. – А почему именно он?

– Я выбрал самую длинную фамилию, – смущённо пробормотал парень, и она расхохоталась. – Нет, ну я подумал, что тот, у кого длиннее фамилия, самым крутым будет. Разве нет? – Он выглядел так обескураженно, что у Дженни защемило сердце, но перестать смеяться она всё равно не могла.

– Так, – только закивала головой, бросилась ему в объятия и зацеловала Тэхёна всего – до куда смогла дотянутся.

Концерт был чудесный. Он надел костюм, оставшийся со свадьбы, Дженни выбрала платье, в котором впервые пошла с ним в ресторан – с несколькими прожжёнными дырочками на подкладке. Ей было интересно, узнает ли он его, и Тэхён расплылся в улыбке, засмеялся добродушно.

– То самое платье, в котором ты меня облапошила и спёрла ключи от машины, – радостно принялся вспоминать тот день.

– Ты на него вино пролил, – заявила она, стараясь не подавать виду, что её сильно царапнуло это гадкое слово – спёрла.

– Может не пойдём никуда? – Вдруг резко сменил тон Тэхён.

– Почему? Тебе плохо? – Она заволновалась, встревоженно приложила руку к его лбу.

Он взял её ладонь, захватил нежную кожу губами.

– Нет, мне очень хорошо от того, что эта горячая девушка – моя.

И они снова засмеялись, уже синхронно, и почти опоздали на концерт. Протиснулись на свои места в самом центре зала. Стулья были деревянными и неудобными, а ещё ноги Тэхёна упирались в впередистоящее кресло. Но Дженни забыла обо всём, как только вышел на сцену пианист, кажущийся удивительно одиноким и крошечным, в чёрном фраке, в белой рубашке, застёгнутой под горло. Он поклонился три раза, сел за инструмент. Подождал, пока стихнут аплодисменты. И первые ноты Концерта №2 пробрали Дженни до костей. Она вглядывалась в пианиста, ставшего величественным и могучим, управляющегося с инструментом так, будто он был человеком. И слёзы струились по её лицу, а руки исступлённо сжимались.

Дженни пережила катарсис и очнулась только тогда, когда очнулся и пианист от своего магического образа, и вновь стал маленьким. Она вскочила, она хлопала так, что заболели ладони, и очень пожалела о том, что не купила цветы.

Тэхён придерживал её за локоть, когда они выходили из зала. Дженни всё ещё была в прострации, глаза её блуждали, не находили в пространстве опоры, и ноги, и всё тело стали слабыми и безвольными.

– Тебе так понравился? – Спросил он, закуривая.

Она взглянула на него. Тэхён был сосредоточен, явно напряжённо о чём-то размышлял.

– Это был лучший подарок, который ты мог сделать, – прошептала, потому что голос отказывался повиноваться. – Я никогда, никогда в жизни такого не испытывала. Спасибо тебе.

– Я рад, что угадал.

– А тебе как? – Дженни поняла, что даже ни разу не взглянула на парня за время концерта, так была увлечена музыкой. – Не было скучно? – Она понимала, что не каждый человек способен выдержать два часа, за которые фактически ничего не происходит.

– Нет, – отрицательно замотал головой, подтверждая свои слова. – Я наблюдал за тобой.

– За мной?

– Да, – коротко улыбнулся, – ты была куда интереснее, чем тот парень на сцене. Я никогда тебя такой не видел.

– Какой? – Спросила, не понимая даже, какой ответ хочет услышать. Такой счастливой? Такой зарёванной? В таком трансе?

– Настоящей, – увидев её непонимание, продолжил, – я всегда знал, что тебе нравится музыка. Но только теперь я понял, насколько. Ты никогда не была такой искренней со мной, как с ней. И ни с кем не была, мне кажется. Между вами был какой-то диалог, – нахмурился, – и я ни черта не понимал, но всё равно. Всё равно было интересно.

Дженни не нашлась, что ответь. Подумалось только, что ей бы очень хотелось, чтобы её заявку на стажировку в концертном зале одобрили. Пусть она никогда уже не станет музыкантом, это не страшно. Она не хотела полумер, не хотела учиться во взрослом возрасте. Знала, что в ней нет таланта, и поэтому просто жаждала быть самым преданным, самым чувствующим слушателем. И если бы она смогла работать с музыкантами, если бы могла привлекать больше людей к тому, чтобы проникнуться этой магией – магией музыки, что существует столетия и до сих пор не растратила своей силы, до сих пор пробирается под кожу и словно рентген подсвечивает всё, что болит, для неё не было бы большего счастья.

Джису выписали из больницы в середине месяца. Её встречала с цветами целая толпа – Джении с Тэхёном, Чонгук с родителями, и даже Чонхён освободил время, чтобы приехать. Недавняя пациентка, всё ещё бледная и не слишком уверенно держащаяся в кресле, но улыбающаяся так, что выражение её лица могло зажечь лампочку, радостно благодарила каждого, и глаза её становились мокрыми от слова «доченька», вылетающего из рта господина Чона.

Дженни заметила, что Тэхён сдружился с Чонхёном: они шушукались о чём-то своём, отходили в сторону, жарко спорили. Адвокат периодически кому-то звонил и залазил в ноутбук, будто бы прилипший к его рукам из-за суперклея.

Они загружались в машины, собирались поехать в дом Чонов, чтобы отпраздновать там радостное событие, когда Дженни позвонили.

– Добрый день, это госпожа Ким? – Раздался голос на том конце провода.

– Здравствуйте. Да.

– Вам звонят из деканата. Хотели бы предложить Вам вариант стажировки, как студентке с высокой успеваемостью и отличными характеристиками. Вы не могли бы подъехать к нам, чтобы поговорить об этом подробнее?

У неё внутри всё обмерло. Кожа покрылась мурашками, а рука, держащая телефон, задрожала.

– Да, – пробормотала, – да, конечно, я скоро буду.

И она, ничего не объясняя, сообщила Тэхёну, что подъедет позже, побежала на автобус – к счастью, от больницы шёл прямой.

Сердце Дженни колотилось, как сумасшедшее, и она не могла перестать представлять лучшие картинки возможного будущего. Если её хотят видеть, значит что-то потрясающее предложат? Неужели в её жизни наконец-то наступила белая полоса? Неужели она наконец-то заслужила счастье?

Дженни было страшно от того, как удачно всё складывается, и в университет она влетела вся нервная и напряжённая.

Людей было немного, у большей части студентов начались каникулы, поэтому она всего несколько минут пождала, пока сотрудники деканата освободятся и смогут её принять.

– Дженни Ким? – Пожилая женщина, напоминающая пончик с розовой глазурью, улыбнулась, выйдя из кабинета. Её белые волосы были завиты в тугие кольца, ярко-розовый кардиган стягивал пышное её тело, а песочная юбка в пол туго обхватывала бёдра.

– Да, – задыхаясь от волнения, промямлила она.

– Проходите, декан Вас ожидает, – она дружелюбно улыбнулась, пропустила Дженни вперёд.

Студенты редко видели своего декана. Это был сухой мужчина с острым, внимательным взглядом. Он вмешивался в жизнь факультета редко и только по делу, предоставляя студентам и преподавателям самим решать возникающие проблемы.

Он сидел, склонившись над бумагами, на переносице его поселились маленькие очки в квадратной оправе.

– Проходите, – сказал, не поднимая головы.

– Здравствуйте, – она оробела ещё больше, присела на краешек стула, держа спину прямо, нервно ломая пальцы.

Они провели в полном молчании не меньше десяти минут, пока декан в конце концов не поставил подпись на последней странице толстого документа.

– Дженни, – назвал он её по имени, и девушка вздрогнула от неожиданности. Его взгляд вперился в её лицо, изучал её с таким вниманием, словно она была букашкой под микроскопом учёного. – Мы долго спорили над тем, кого выбрать для зарубежной стажировки. Она начнётся с июня и продлится десять месяцев. Дисциплины по программе Вы сможете пройти дистанционно или же сдать заранее. Понимаю, что это будет сложно, но Ваши оценки и характеристики, полученные от преподавателей, говорят о том, что Вы справитесь. Подскажите, Вы готовы выслушать предложение подробнее? Мы рассчитываем на Вас.

– Зарубежную? – Мысли её остановились на одном этом слове, она не могла слушать дальше, не понимала, что он говорит. Что значит – зарубежную? Она даже в другой город из-за Джису не могла поехать, хотя там было бы гораздо проще выживать на меньшие деньги. Но больница, к которой сестра была приписана находилась в Сеуле, в других помощь им бы просто не оказали. Впрочем, сейчас у Джису есть Чонгук. Но у неё, Дженни, есть Тэхён. И она не может оставить сестру на год. Нет, это просто невозможно.

– Да, Вам предлагают стажировку в европейской консерватории. Мы заметили, что Вы подавались в основном на те места, что связаны с музыкой. Наш специалист решил вернуться в Корею, так что освободилось место. Не переживайте, до мая с Вами будет заниматься репетитор по английскому, чтобы вытянуть язык на более профессиональный уровень, а также у Вас будет куратор-кореец. Если Вы хорошо себя зарекомендуете, Вам предложат контракт на четыре года. Отличные условия и значимый опыт. Мы с коллегами долго размышляли, кого предложить, но в итоге остановили свой выбор на Вас, – он говорил спокойно, будто бы не замечая, как тяжело Дженни его слушать, как каждая его реплика вбивается в её тело стальными гвоздями, раздирая душу до крови.

Европейская консерватория – это то, о чём она даже мечтать не смела. Просто не могла представить, что для неё будет такое возможно. А сейчас? Не на пять лет, конечно нет, но на год… Она вернулась бы совсем другой Дженни Ким – востребованным специалистом. Она бы не выпрашивала для себя местечко получше, но смогла бы выбирать сама. Перед ней открывались невообразимые перспективы.

Но Джису? Но Тэхён?

У Тэхёна ведь только начало всё налаживаться. Он только начал становиться на ноги. Если она его бросит, кем станет? Он помог ей, спас её, а она, как только забрезжил впереди карьерный рост, собирается его оставить?

Нет, Дженни не могла так поступить.

И пусть они долго разговаривали с деканом, она получила от него полную информацию и контакты девушки, которая несколько лет назад поехала по этой же программе, в глубине души она уже всё решила.

Декан, видимо почувствовав её настроение, сказал напоследок, провожая её до двери:

– Вы хорошо всё взвесьте, Дженни. Опыт, полученный там, останется с Вами навсегда.

Она пообещала подумать.

Девушка практически покинула территорию кампуса, погружённая в свои мысли и мало что замечающая, как чья-то рука опустилась ей на плечо.

– Чёрт! – Она испуганно взвизгнула, резко развернулась. – Чимин?

Перед ней действительно стоял одногруппник Тэхёна. Несмотря на жуткий холод, пальто его было расстёгнуто, и лишь белый кашемировый шарф защищал тонкую шею от пронзительного холода.

– Привет, – он смотрел на неё так серьёзно, будто хотел сказать что-то важное, – есть время поговорить?

– Я немного спешу, – Дженни поморщилась, проверила время на экране телефона – празднество наверняка было в самом разгаре.

– Не волнуйся, максимум полчаса займу, – сказал он, и, не дожидаясь ответа, за руку потянул её к ближайшему кафе.

Она не нашлась, что ответить, и потому покорно за ним последовала. Сил на то, чтобы строить догадки: что этому парню от неё надо, просто не осталось. Все они кончились ещё в кабинете у декана, а может раньше, в больнице, когда на неё накатило облегчение от того, что с сестрой всё было в порядке. Она не знала, да и не собиралась в этом разбираться.

Послушно села за свой столик, дождалась, пока вернётся Чимин с заказом. Он поставил по стакану американо перед ней и перед собой. Дженни из вежливости сделала маленький глоток.

– Я обещал, что надолго тебя не задержу, – немедля начал он, – поэтому перейду сразу к делу. Почему ты заполняешь документы за Тэхёна?

– Что, прости? – Она напряглась, постаралась собрать остатки внутренних ресурсов.

– Только не надо строить из себя святую простоту. Я работаю в компании, куда поступило его резюме. Увидев блестящее вступительное письмо и тестовое задание, моё начальство очень захотело взять его на работу, но сперва, зная, что мы в одном универе учимся, спросили моего мнения.

– И что ты сказал? – Дженни подалась вперёд, отодвинула подальше от себя стакан с ненавистным кофе. Будущее Тэхёна волновало её также, как собственное, и она искренне надеялась, что он найдёт место, где ему будет интересно.

– Я сказал, что приведу к ним ту, кто обладает нужными компетенциями.

– Чимин! – От злости она хлопнула ладонью по столу. – С чего ты взял вообще, что это не Тэхён писал? При чём тут я?

– При том, что я с ним уже несколько лет учусь. И помню твои выступления со смежных пар. Если ты думаешь, что мастерски подделала стиль, то ошибаешься.

– А что хоть за компания? – Сдаваясь, поинтересовалась девушка. Было бессмысленно узнавать, куда он не попал, но интересно – кого так зацепили её навыки.

– Разработка рекламы личных брендов, – бросил он, будто это ничего не стоило, а Дженни задохнулась от восхищения.

– И ты там работаешь?

– Да, – заявил он, – но почему ты не подалась от своего имени?

– На тот момент я думала, что не смогу постоянно ездить в командировки, – пожала плечами, – да и реклама – не совсем сфера моих интересов.

– Тогда почему ты растрачиваешь свой талант на него? – Он сверлил её глазами-лазерами, и Дженни стало неловко.

– Потому что люблю, – улыбнулась, не нашла, чем, кроме честности, бить его явное презрение, – да и не растрачиваю я, – продолжила, заметив, как помрачнело его лицо, – просто помогаю.

– Какая ты дура, Дженни, – сказал как отрезал, и в несколько глотков осушил свой стакан.

Возмущение поднялось изнутри неё. Да какое право он имеет комментировать её действия? Он о ней и её любви ничего не знает. Может и дура она, но совсем не из-за того, что помогает дорогому человеку в трудный для него момент. Точно не из-за этого.

– Если ты высказал всё, что хотел, я пойду, пожалуй, – холодно заявила, поднялась, схватила сумку, лежащую на соседнем стуле

– Он тебя не любит.

Видит бог, она хотела просто уйти и не вовлекаться в конфликт, но наглость и высокомерие этого парня окончательно вывели её из себя.

– Послушай, я не понимаю, какие у тебя претензии и проблемы, Чимин, но позволь мне самой разобраться с тем, что делать. И не смей заявлять подобную, – замялась, подбирая подходящее слово, – чушь.

– У меня никаких претензий и проблем, – всё с тем же поразительным спокойствием ответил, – мне просто стало тебя жалко.

– Обойдусь без твоей жалости, – фыркнула, уже представила, как расскажет Тэхёну об этом возмутительном инциденте. Или лучше не надо, а то расстроится, а зачем это надо? Нет, она просто забудет этот разговор, потому что подобная грубость только этого и достойна – забвения.

– И всё же мне жалко, что талантливая и умная девушка батрачит на придурка, который этого не стоит и её не ценит совсем, – он говорил так, будто крылась за этим личная какая-то история. Смотрел в стену, а руки его, до этого чинно лежавшие на столе, сжимались в кулаки. – И к тому же постоянно ей изменяет, – его колючие глаза столкнулись с её – растерянными и обиженными.

– Он не изменяет, – пробормотала сипло. Откашлялась, набираясь сил. Она не должна была ничего ему объяснять, но очень хотелось. Не ради него. Ради себя. – Раньше так и было, но у нас и отношений не было как таковых. Теперь всё иначе. Поэтому, не надо клеветать, пожалуйста, – она действительно его просила, потому что слова эти – когда-то бывшие правдой, ранили.

– Я тебя умоляю, – зло хохотнул Чимин, будто бы она и правда сказала что-то весёлое, – он всего месяц назад таскался на вечеринки и трахал каждую попавшуюся под руку девчонку.

– Ты врёшь, – рухнула обратно на стул.

– Зачем мне это? – Он действительно не был похож на лжеца, только Дженни не верила. Они договорились… Наморщила лоб, вспоминая, сколько длились их настоящие отношения. Был октябрь. Она точно помнила, что было начало октября, когда она сказала, что будет его любить, а он – что у них будут серьёзные отношения.

– Когда это было? – Спросила севшим голосом. – Когда он был с другими девушками?

– Дженни, – на неё посмотрели, как на идиотку, – да постоянно. Уж не знаю, когда вступили в силу ваши договорённости, в последний месяц его и правда не было видно на вечеринках, но я точно помню, что на Хэллуин и в первые числа ноября я видел его с другими постоянно. Поправь меня, если я ошибаюсь, но ваши отношения начались намного раньше.

– Ты врёшь, – она не верила ему. Она не могла поверить в то, что Тэхён – её любимый человек, её парень с медовой кожей и мягкими руками, её оплот спокойствия и поддержки, – что он её обманывал. Этого просто не могло быть.

– Не надо было мне лезть, – тихо пробормотал Чимин.

– Не надо было, – машинально кивнула головой.

– Но об этом все знали, Дженни. Он даже не скрывался. Споры ходили: свободные у вас отношения или ты просто дура. Я ставил на второе.

Он говорил что-то ещё. О том, что она напоминает ему знакомую, и поэтому он вмешался, хотя обычно ненавидит встревать в чужие дела. О том, что она не должна принимать подобное близко к сердцу. Заметив, что слова его не долетают до адресата, Чимин замолчал.

Вздохнув тяжело, словно она сильно его расстроила, он встал из-за стола, похлопал её по плечу.

– Я сброшу контакты директора. Он правда будет рад принять тебя на работу. А за то, что вывалил на тебя, прости, не стоило мне это делать. Я обычно не такой эмоциональный. Мне жаль.

И он ушёл.

Она поймала себя на мысли, что ему совсем не жаль. Он смотрел на неё так, будто бы каждую эмоцию впитывал с наслаждением, будто бы ему доставляла удовольствие её боль. Он наверняка хотел добиться яркой реакции. Может быть слёз? Или истерики? Реакции не было.

Дженни сковало. Сковало голову ледяным обручем, сковало лёгкие тяжёлыми цепями, сковало руки, ноги и туловище стальными канатами. Она не могла пошевелиться, да так и сидела с прямой спиной, крепко сжимая в потных ладонях сумочку.

То, что она не могла двигаться, было мелочью. Страшнее было то, что парализовало и её мысли. Они, словно теннисные мячики, отскакивали от её головы. Никак не получалось зацепится хоть за одну, а она пыталась, пыталась, пыталась.

Что она должна чувствовать? Что она должна думать? К кому идти?

Ничего не было. Никаких эмоций. Только опустошение и дикая, невыносимая боль во всём теле. Она никогда такой не испытывала. Это было жуткое чувство, потому что она совсем не понимала, что надо делать, как с ним справляться. Что делать с глупым сердцем, которое билось в истерике, сжималось в судорогах и сокращалось слишком сильно, слишком зло? Что делать с лёгкими, которые отказывались работать нормально и не давали ей кислорода? Совсем не давали, и Дженни осознала, что перестала дышать. Просто не могла сделать это крохотное усилие – вдох. Не получалось.

Она с трудом подняла руку, прижала её к груди. Постаралась сфокусироваться на том, чтобы почувствовать стук сердца. Не выходило. Всё заглушала бьющая в голову кровь. Она покраснела – ярко алые пятна выступили на белых щеках.

– Могу забрать посуду? – К ней подошла официантка, забрала пустой стакан, стоящий напротив стула, где совсем недавно сидел Чимин. – С Вами всё в порядке? – Девушка озабоченно заглянула в её лицо, видимо увидела, насколько сумасшедшей она выглядела. – Воды?

Дженни с громким свистом запустила в себя кислород, но говорить не смогла – кивнула.

Ей принесли холодную минералку, и она едва не расплескала половину, пока пыталась поднести чашку к губам. Пальцы дрожали, как у последней пьяницы.

– Может быть вызвать врача? – Сердобольная официантка так старалась помочь, что ей стало неловко.

– Нет, спасибо, я в порядке, – соврала. Так и не смогла нормально говорить, а только шептала-хрипела, срываясь на беззвучное открывание рта.

Она покинула кафе, чтобы никому не доставлять неудобств. Её немного шатало, и ноги казались ватными, словно и не её, а тряпичной куклы. Как в таком состоянии ехать домой к семье Чон? Нет, нельзя портить всем настроение. Надо поговорить с Тэхёном. Надо выяснить всё, удостоверится в том, что слова Чимина – наглая ложь. Он ей всё объяснит. И она ему поверит.

Обязательно поверит.

Иначе просто не может быть.

«Приезжай домой», – написала ему сообщение.

«Почему? Мы только начали, тебя ждали», – ответил ей спустя пару минут.

«Приезжай», – повторила свой приказ, который был на самом деле мольбой.

«Что-то случилось?», – он явно начал волноваться, но у Дженни не было сил отвечать.

Случилось.

Что-то случилось с ней, но она старалась изменения эти игнорировать. Она старалась держаться. Притворялась, что всё ещё в порядке. Что ничего ещё не разрушено.

Он позвонил, видимо испугавшись отсутствия ответа. Наверняка переживал. Только она не могла владеть своим голосом в полной мере. Она не была уверена, что готова его слышать. И видеть тоже, но ей это было нужно.

Дженни не хотела терпеть и мучиться в неведении. Злые мысли уже сжирали её, уже забирали слишком много сил. Она ослабла. Она потерялась. Она запуталась и опустила руки. Ей необходимо было успокоение.

– Да, – всё-таки подняла трубку.

– Что такое? Где ты? Что произошло? – Не было слышно других голосов, он наверняка отошёл в отдельную комнату, чтобы никого не беспокоить.

– Я еду домой, – она действительно почти добрела до остановки. Обычно этот путь занимал три минуты максимум, но она шла слишком медленно, постоянно останавливалась, и брела до неё уже достаточно долго.

– Дженни, – от того, как он назвал её по имени, у неё закололо в сердце, – ты в порядке?

Она была не в порядке.

Она была разбита, растерзана и раздавлена. Она сходила с ума. Может быть, уже сошла.

– Нет, – она просто не могла ему соврать, и потому сказала эту обезоруживающую, жуткую правду, – я не в порядке. Поэтому приезжай прямо сейчас. Скажи, что мне надо помочь. Но не волнуй их. И приезжай, Тэхён. Пожалуйста.

Она не стала ждать его ответ. Просто не смогла. Сбросила вызов.

Дженни впервые за долгое-долгое время не слушала музыку, пока ехала в автобусе. Она знала, что никакая мелодия не смогла бы заглушить орущие, беснующиеся мысли, злыми осами роящиеся у неё в голове.

Она пыталась придумать, как задать ему этот вопрос. Как спросить у своего дорого человека, спал ли он с другими девушками, пока она с каждым днём отдавала ему всё больше и больше себя и своей любви. Когда она мучилась от вины за то, что танцевала с парнями за деньги, он всё ещё трахал других? Когда он назвал её шлюхой, он всё ещё был с другими? А вчера? А в тот день, когда повёл её на концерт? А все те вечера, когда она держалась только благодаря его фигуре, маячащей на подъездной дорожке? Сколько прекрасных воспоминаний было замарано его изменами? Сколько?

Он приехал первым.

Всё та же фигура на той же подъездной дорожке. Та же сигарета в пальцах. Только взгляд другой. Не радостно-взволнованный, а напряжённый. И она другая. Не бросилась к нему в объятия. Ноги теперь были не ватными, они, наоборот, налились свинцом, стали невыносимо тяжёлыми, и она замедлилась, пока, в конце концов, не остановилась совсем.

– Дженни, – он сам к ней подбежал. Сжал её плечи, заглянул в глаза. Он ожидал от неё каких-то слов, но она не знала, что сказать. Так и не придумала. – Почему ты такая белая? Тебе плохо?

– Отведи меня домой, – попросила и опёрлась о его плечо

Он не произнёс больше ни слова. Подхватил её на руки, и она вспомнила, как всего несколько недель назад жаловалась, что он первую Джису на руках понёс. Вот и её время пришлось. Вцепилась ледяными пальцами в его шею, прижалась щекой к его щеке, задохнулась практически в его запахе – запахе дома.

Она не должна была так себя вести. Должна была накричать на него. Должна была устроить разборки, качать права и высказывать претензии. Дженни сама себе казалась жалкой, но ей очень хотелось продлить это время. Время, когда у них всё было хорошо. Ей хотелось продлить время их любви, и она прижималась к нему и хотела, чтобы лифт ехал бесконечно, чтобы никогда не приходил на нужный этаж.

Подумалось, что он научился ездить на лифтах совсем без страха. Благодаря ей ли? Или благодаря терапии? Это было не так важно. Она рада была, что она стал чувствовать себя лучше. Тэхён исцелился, перестал быть настолько сломанным. Она не брала на себя слишком многое, понимала, что это его работа над собой и с собой. И всё же гордилась тем, что смогла создать для него множество хороших воспоминаний.

Что же с ней станет?

Она разве не разобьётся окончательно?

Разве не станет ещё более сломанной, чем до встречи с ним?

Им… Им придётся расстаться.

– Отпусти меня, – попросила, когда он остановился у квартиры, попытался достать ключи из кармана. Осеклась, осознав, как много в этих словах жуткого смысла предсказания.

Он послушался. Открыл дверь, пропустил её внутрь. Дженни обула тапочки, подаренные ей Тэхёном. Прошла на кухню, поставила чайник. Надо было согреться, потому что она чувствовала, что всю её сковал лёд. Она бросила чайные листы в пузатый заварничек. Салатовый, с малиновыми земляничками по бокам. Её заварничек.

Тут много было её – Дженни. В этой квартире. В тэхёновой жизни. И в самом Тэхёне она, как человек, уже оставила свой след. Разве этого мало?

– Дженни, ты пугаешь меня? – Он остановился на пороге, будто бы боялся зайти.

– Присядь, – попросила, ощутив вдруг спокойствие, – давай выпьем чаю.

Он послушался, но не отрывал от неё взгляд. Следил за каждым жестом, каждым движением. Доставала ли она кружки, разливала ли чай, садилась ли на своё место.

– Я сделал что-то не так? – Спросил, когда она сделала первый глоток.

Дженни задумалась. Сделал ли он что-то не так? Наверное. Наверное, они оба сделали много чего не так. Только сейчас не время для этого и не место. Пожалуй, теперь уже поздно что-то обсуждать.

– Пообещай, что не соврёшь мне, – и вновь мольба из её уст прозвучала словно приказ.

– Обещаю, – он хмурился, явно пытался понять, о чём пойдёт речь. И не понимал. Может быть, это всё-таки ложь?

– Когда мы договорились на серьёзные отношения, ты продолжал спать с другими девушками? – Спросила, а внутри всё рухнуло.

Она хорошо изучила своего парня. Она знала о нём всё. Точнее, почти всё. И уж точно она знала, как выглядит его боль и его вина.

Тэхён становился похож на грешника с картин эпохи Возрождения. Он не молил о прощении, но раскаивался и готов был принять любое наказание. Он бы прекрасен, её любимый человек, даже когда всё существо его полнилось страданиями. Только вот она – Дженни – не дева Мария, и не может она отпускать грехи. Она и со своими-то не разобралась. Ей ближе образ Марии Магдалины – блудницы, которую едва не забросали камнями. У неё, как и у Тэхёна, вся жизнь уйдёт на то, чтобы с собственными грехами разобраться. Не может она его прощать. Нет у неё на это власти.

– Как долго? – Голос вновь перестал её слушаться, стал визгливым, как у ребёнка. Она кашлянула, постаралась вернуть себе уверенность. – Как долго это продолжалось?

– Дженни, – он повторил её имя, как делал это всегда и со всеми. Заключая в эти буквы магию, заставляя повиноваться ему и слушать его. Но она так не могла. Она не хотела. Она сдалась и поняла, что никогда не быть ей хорошим человеком. Никогда.

– Не называй меня по имени! – Она кричала. Нет, она орала на него, и чашка с обжигающе горячим чаем полетела на пол, и брызги обожгли её сквозь тонкую ткань брюк. Ей было плевать. – Не называй меня по имени! – Повторила всё также громко, поняла, что льются по лицу слёзы, но ничего не могла с собой поделать. – Почему? Почему ты со мной так поступил? Почему ты сделал это, Тэхён? Зачем? Неужели меня нельзя любить? Одну меня? Неужели одной меня мало?

Он сидел перед ней – парень, который возродил её, подарил ей крылья, чтобы потом заставить упасть и сломаться окончательно. Без права на восстановление. Без любви, потому что вся она осталась у него – у Тэхёна. Он забрал всё. Хотя нет, нечестно будет так говорить. Она сама ему всё отдала. По собственной воле.

– Дженни, – он осёкся, закусил губу. И она завопила. Срывая горло, чувствую, как рвутся голосовые связки. Она завопила, зажмурилась, закрыла уши, чтобы не слышать жуткого этого звука – так даже банши не могут, наверное.

Он что-то говорил. Он вновь стоял перед ней на коленях, и успокаивал её, пытался убрать руки от ушей, чтобы она его услышала. Но она не хотела. Даже когда прерывалась на секунду, чтобы набрать в рот воздуха для нового вопля, она его не слышала.

Даже когда он дал ей пощёчину, не сильную, чтобы привести в чувства, Дженни продолжала кричать. Только почувствовала на щеке что-то странное. Что-то влажное. Не слёзы. Они высохли и спрятались в глазные яблоки, испугавшись её сумасшествия. Она открыла глаза и столкнулась с его обеспокоенным взглядом – тревожным и молящим. Не в этом было дело. Не в его глазах, но в руках – они все были в крови.

Дженни заткнулась так, словно выключили громкость у телевизора. Одной кнопкой – и всё, только рот открыт остался, а звуков нет.

– Что с тобой? – Спросила и удивилась, что может издавать хоть какие-то звуки – хриплые и свистящие, но всё же.

– Ты меня слышишь? Дженни? Дженни, я виноват и мне нет оправданий. Никаких. Я даже не смею просить прощения…

– Что с твоими руками? – Оборвала его без всяких сожалений. Убрала собственные ладони от ушей, потянулась за его.

Тэхён упал на колени, когда пытался её успокоить. И руками упёрся в пол, не замечая осколков, разлетевшихся от кружки. Его штаны тоже все оказались мокрыми, проступила на светлых джинсах кровь.

– Скотина, – прошептала Дженни, и поднялась.

– Не уходи! – Он вскочил следом, схватил её за руку. Но она дёрнулась, будто дотронулась до гадюки. Тэхён отступил.

– Стой тут, – приказала.

Истерика вымотала её. Должно было быть стыдно за подобное поведение, за сумасшедшую эту сцену, некрасивую и уродливую, но ей не было. Боль – не утихающая ни на мгновение – всё перекрывала. Каждую другую эмоцию.

Она вернулась с аптечкой, поставила её перед ним, а потом, сдаваясь окончательно, не оставляя ни шанса своей гордости, усадила его на стул, свой пододвинула рядом, и наклеила на каждую его ранку пластырь, а те, что побольше, замотала бинтами. И на руках, и на коленях.

Они молчали. Он боялся её спугнуть, и только в глазах его она видела отчаяние и вину. И хотела сказать ему: «Не надо, ничего уже не поделаешь, любимый, всё уже кончено», но не могла. Она разрыдалась бы, открыв рот.

Его ладонь осталось в её ладони. Вся обмотанная жёлтыми пластырями и белыми бинтами. Магические его руки. Их она тоже любит. Как и всего его. Всего. Без остатка. Как же ей с ним расстаться? Как же сделать это?

– Ты не сможешь меня простить, – он не спрашивал. Он говорил это с полной уверенностью.

– Дело не в моём прощении, – Дженни делала длинные паузы между словами. Говорить было больно. И физически – горло драло просто ужасно, и морально – она хотела выразить свои чувства и для себя, и для него.

– Дженни, – он снова осёкся.

– Ты всегда называешь людей по имени, замечал? Когда хочешь сказать им что-то неприятное.

– Это не так. Я просто хочу, чтобы ты меня услышала. Хотя и не знаю, что должен говорить.

Они не смотрели друг на друга. Никак не соприкасались. Только ладони их – будто злая насмешка – оставались соединены. И его пальцы по привычке гладили её косточку на запястье.

– Что ты хочешь сказать?

– Мне гадко оправдываться. Но всё, что я произнесу, будет оправданиями.

– Я тебя слушаю, Тэхён, – она действительно слушала. И его голос, и собственные ощущения. Она думала: как же сделать так, чтобы то, что у них было, не испачкалось в этой грязи.

– Ты же знаешь, что у меня ПТСР? – Она кивнула, и он продолжил, хотя не увидел маленького этого жеста. – Это вроде как последствие. Типо, я хочу, – замолчал на секунду, – хотел получать понятные и простые эмоции. Как зависимость.

– Меня было недостаточно? – Она не злилась и не ехидничала. Ей действительно важно было узнать: неужели всего, что она ему дала, не хватало?

– Тебя было достаточно, – он смолк.

Разорвались их руки. Тэхён схватился за голову, несколько раз зло ударил себя кулаком по затылку. Повторил сквозь зубы: «Блять, блять, блять». Её ладонь – бледная и маленькая – осталась одиноко лежать на столе.

– Я пизжу тебе, Дженни, – наконец заговорил он, и голос его был насмешлив. Он не над ней смеялся. Над собой. – Нихуя у меня нет оправданий. Я был конченым блядским мудаком и не ценил то хорошее, что появилось в моей жизни. Я слишком гордый был, чтобы признаться, что кто-то мне понравился. И не понравился, блять, не понравился. Что ты ко мне залезла, блять, в душу, сердце, печень, хуй знает куда. Везде пробралась. Везде, блять. А я к такому не привык. Ты – как ёбаная вселенная – огромная, необъятная, с чёртовым солнцем, планетами и миллиардом звёзд внутри. А я будто бы паразит. Всё тянул из тебя и тянул силы. И сам себе не признавался – кто я такой. Поэтому ко мне мухи и липли. Подобное к подобному. А ты их отпугнула. Они тебя испугались, Дженни. И я тоже тебя боялся. Не потому что недостоин – это всё ебучка полная, я в такое не верю. Потому что ты для меня слишком, блять. Я не мог твоей любви соответствовать. Она из меня, как сквозь ёбаные пробоины просачивалась и терялась. Я мудак, Дженни. И ты будешь права, если меня не простишь.

Её оглушил этот пламенный спитч, наполненный ненавистью к себе. Она не могла позволить, чтобы он себя ненавидел. Она хотела, чтобы он был счастлив. Несмотря ни на что.

– Дело не в моём прощении, Тэхён, – вновь нашла его ладонь, взяла в свою. – Посмотри на меня, – попросила.

Он послушался. В глазах его – трескучих и наэлектризованных – стояли слёзы. Нет. Не мог её мальчик плакать. Он никогда, никогда не плакал. Неужели из-за неё?

– Дженни, не прощай меня. Только знай, что это не ты… Что это не тебя недостаточно. Это просто я трус.

– Ты не трус, – она рыдала, но было уже всё равно. Она гладила его по щекам, стирала так и не пролитые слёзы. – Ты не трус, Тэхён. Посмотри, какой путь ты проделал? Ты моя самая большая любовь. Разве я могла бы полюбить труса? – Она заглядывала ему в глаза, она говорила с ним, как с ребёнком, и он внимательно её слушал и мотал головой – не могла. – Ты прекрасный, Тэхён. Ты такой замечательный, такой чудесный. Ты столько мне дал. Только, – она набрала побольше кислорода в лёгкие, будто собиралась прыгнуть с высоты, – я же совсем себя потеряю, понимаешь? Я не могу так, Тэхён. Быть не единственной. Это меня сломает окончательно. А я и так почти развалилась.

– Прости меня, – он обхватил его руками, и Дженни плакала ему в грудь и слушала, как она раз за разом повторяет бессмысленное это словосочетание, – прости меня, прости меня, прости меня.

Она всегда знала, что он значит для неё больше, чем она для него. Она помнила, как рассказала о Тэхёне Джису. Тогда всё только начиналось, и она даже не надеялась, что зайдёт так далеко. Не могла представить. А сейчас у них столько воспоминаний за плечами – счастливых и грустных, трогательных и наполненных злостью. Общих. Исцеляющих и разрушающих. Каких у неё больше? Когда он стал принадлежать ей одной? Продлилось ли это хотя бы месяц?

– Ты давно перестал так делать? – Это было неважно, наверное, она уже всё решила. Но она нуждалась в том, чтобы понять, какие из воспоминаний принадлежали только ей.

Было странно спрашивать о таком, судорожно сжимая его в объятиях. Но иначе – не могла.

– Когда вы переехали, – он ответил спокойно, словно ожидал этого вопроса.

– Долго, – протянула она. Кажется, уже очень давно они поселились в этой квартире. И Тэхён съезжал, а потом возвратился, и перебрался к ним Чонгук, а после увёз Джису с собой. Только Дженни всё время оставалась на одном месте. Будто бы чувствовала, что скоро всё закончится, что придётся уезжать. – У меня много счастья осталось. Только между нами. Я рада.

– Прости меня, – повторил он.

Она была не в силах это слушать. Она устала. Устала жутко и как-то моментально. На неё слишком многое навалилось, и утро – счастливое утро выписки из больницы, казалось, было несколько лет назад. Но стоял всё тот же декабрьский день. И даже солнце продолжало светить в окно. У неё ещё есть время, чтобы собраться. Нельзя тут оставаться. Нельзя.

Дженни выбралась из его объятий. Он наблюдал за ней со стороны, не пытался остановить. Будто брошенный щенок. Только и она себя чувствовала совсем не жестокой хозяйкой, а такой же раненой зверушкой. Они оба – раненые. И не получилось у них вместе исцелиться. Не получилось.

– Ты куда? – Тихий вопрос остановил её на выходе из кухни.

– Собирать вещи, – также тихо отозвалась.

Он поднялся, пошёл следом за ней. И они молча паковали обратно всё, что она совсем недавно достала из коробок, так долго стоящих в пустой комнате в ожидании своего часа. Сглазила, получается.

Управились удивительно быстро. Вступил в свои законные права вечер, и Дженни уселась на краешек кровати.

– Мне надо позвонить, – сказала, и он вышел из комнаты.

Она набрала арендодателю, с которым договаривалась на январь. Аренда была дешёвая, и пусть все сбережения она потратила на поездку, сможет взять небольшой кредит и оплатить залог. К её изумлению, квартира оказалась свободна и ей предложили заселяться хоть завтра. Дженни чувствовала подвох в том, как удачно всё складывается. Судьба подсказывала, что она делает правильный выбор.

Написала сестре, что переночует у неё и не ответила ни на один из вопросов. Позже. Она объяснит всё позже. Не сегодня, не завтра и вряд ли даже через месяц. Когда перестанет образовываться в горле такой огромный ком. Когда сможет она справиться с ломкой, с истеричным желанием остаться рядом с ним. Когда сможет окончательно убедиться в том, что выбрать себя –впервые в жизни поставить себя на первое место, и не из гордости, а из любви, – правильное решение. Единственно верное.

Она вышла из комнаты с одной сумкой – там одиноко валялась пижама и зубная щётка. Тэхён ждал её, сложив руки на груди. Взгляд его был мрачен.

– Уходишь? – Спросил, будто бы не было всё очевидно.

– Да, – улыбнулась впервые за этот день, – я оставлю у тебя вещи, ладно? Завтра приедут грузчики и их заберут.

– Куда поедешь?

– К Джису с Чонгуком. А завтра – в новую квартиру.

– Если нужна помощь с деньгами, – заметив её взгляд, замолчал.

– Нет, у меня всё есть. Спасибо.

– Не делай этого.

– Что?

– Не улыбайся так, будто бы мы стали незнакомцами.

Она понятливо кивнула. Постарается.

Подошла к двери. Обулась. Он наблюдал за ней, она чувствовала прожигающий спину, умоляющий взгляд. И всё в ней рвалось к нему. Рвалось обратно в понятный мир, выстроенный из хрусталиков. Только хрусталики, как только зашло солнце, обернулись грязными стёклышками, рассыпавшимися и разбившимися на миллионы осколок от крошечного ветерка. Никак их не соберёшь уже. Не склеишь.

Обернулась в последний раз. И сердце её – вроде бы смирившееся, сдавшееся, заныло пуще прежнего.

– Не надо, – он ничего не делал и не говорил, но она всё равно просила, – не надо, Тэхён. Если я останусь, то любовь моя умрёт со временем. Станет ещё более уродливой и некрасивой, чем была. Я не хочу так. Я хочу сохранить её. То, что у меня есть. Я хочу сохранить. Позволь мне, – она снова плакала, хотя, казалось, все слёзы давно закончились.

Она сделала к нему шаг. Один единственный. И он набросился на неё, простонал гортанно что-то яростное и грубое. И поцеловал так, как никогда раньше. На прощание.

Он плакал – Ким Тэхён. И слёзы их смешивались, как смешивалась и кровь из искусанных губ, как смешивались и вздохи, и выдохи, и чувства – в один тяжёлый и мрачный клубок. Жестокий и агрессивный. Злой. Невыносимый.

Он рычал ей что-то в шею и в подбородок, наставил синяков своими губами, но она не обращала на это внимания. Царапала шею его, хваталась за волосы, цеплялась за его руки, молила их о поддержке. И понимала, что никогда и никому больше не позволит себя так целовать.

Она отстранилась первой. Сохраняя остатки самообладания, погладила его по красным щекам, ощутила подушечками пальцев щетину. Заглянула в больные его глаза. Умерла изнутри тысячу раз.

– Я люблю тебя, – призналась в последний раз.

– Я люблю тебя, – ответили ей.

И Дженни ушла, мягко закрыв за собой дверь. И плечи её сотрясались от жутких, болезненных на физическом уровне рыданий. И внутри у неё сдвигались тектонические плиты, и с каждой секундой становилось всё горше и всё невыносимее.

Дженни Ким понимала: её любовь стоила ей всего.