Право голодных

Si vis amāri, ama.
Если хочешь быть любимой, люби.

– Мы тут не останемся! – Дженни выглядела искренне возмущённой, глаза её пылали праведным гневом.

– У тебя есть ещё варианты? – Спокойно поинтересовалась Джису. Она не боялась того, что Дженни её не послушается. Сестра умела забывать о гордости в критические моменты, а сейчас был именно такой.

– Я что-нибудь придумаю, – она упрямо сжала губы, нахмурилась. Дженни выглядела помято. Лицо её было бледным, волосы взлохматились, образовались на них колтуны от того, что легла спать, не высушив их. Дженни старалась держаться, но выходило у неё плохо. Её явно измучили последние дни, а особенно – прошлая ночь, ей нужен был перерыв. Джису была благодарна Тэхёну за то, что он ушёл, оставив сестру саму разбираться со своими чувствами, давая ей передышку.
fix-price.com

– Вот и думай не спеша, – примирительно сказала Джису, – я обо всём с ним договорилась. Не переживай, он к Чонгуку переехал, не на улице остался. А мы, – тут же добавила ложку дёгтя, – останемся, если уйдём. Так что давай будем благоразумными.

Дженни набрала в рот побольше воздуха, собираясь спорить, но просто выпустила его через рот с тяжёлым, грудным стоном, повалилась обратно на кровать, несколько раз ударила разведёнными в стороны руками по матрасу, свернулась в клубочек.

– Ладно, тогда я буду спать, – зевком подтвердила своё намерение.

– Сперва помоги мне кое с чем, – Джису неожиданно для самой себя засмущалась, запереживала.

– С чем? – Поинтересовалась сестра, не поднимая голову.

– Накрась меня. И подбери наряд посимпатичнее.

Дженни подскочила на кровати с такой скоростью, словно началось какое-то соревнование, из глаз её пропала вся сонливость, а лицо стало хитрым и настороженным.

– И куда же моя сестрёнка собирается? – Она подмигнула, расплылась в улыбке. – Может быть на свидание?

– Глупостей не говори! – Задохнулась от возмущения Джису, швырнула в Дженни подушкой, удачно подвернувшейся под руку. – Чонгук хочет снять про меня фильм. Документальный, – заметив удивление и немой вопрос в глазах сестры, она тут же продолжила, – но я сама не знаю подробностей. Просто вдруг очень захотелось попробовать, – замялась, – можно же?

– Конечно, можно, – улыбнулась Дженни мягкой материнской улыбкой. Она редко так улыбалась: как взрослая, отпускающая своего ребёнка в долгое путешествие. Джису сперва эта улыбка обижала, столько в ней было покровительства и обожания, а потом полюбила её больше всех остальных. Приятно было видеть, что кто-то о ней так заботится.

Сборы заняли куда больше времени, чем Джису рассчитывала. Вернулся Чонгук, принёс с собой маленькую камеру, и от нечего делать начал их снимать. «Я не в форме!», – возмутилась Дженни, прикрывая лицо руками, а он только засмеялся, и сказал, что для настоящего режиссёра нет ничего лучше, чем искренность его актёров.

Джису чувствовала себя как дома. В этой большей квартире, светлой и неуютной, пустой, наполненной только людьми и их теплом, ей было очень хорошо. Дженни была сосредоточенна, когда наносила на неё макияж, приговаривая периодически, что истёкший срок годности – это ещё не приговор. «Ты у меня и так красавица», – заявляла она, – «но камера не любит широких пор и любых несовершенств. Так что мы это подправим».

Чонгук смеялся с их серьёзного подхода к делу, и решил в процессе устроить блиц-интервью со своими актрисами.

– Сперва отвечай ты, Дженни, – потребовал он, настраивая камеру. Джису сидела на кровати, а Дженни забралась на неё, и наносила макияж внимательно и осторожно, периодически слюнявя ватный диск и подтирая какие-то кривые линии.

– Почему я первая? – Поинтересовалась без особого энтузиазма.

– Потому что ты в нашем фильме проходной персонаж, надо быстренько с тобой разобраться, – без запинки отчеканил Чонгук.

Джису тихонько фыркнула: вряд ли кто-то ещё посмел бы назвать её сестру проходным персонажем. Дженни только бросила на парня недовольный взгляд, надула губы в притворной обиде.

– Прощаю тебе это только потому, что главная героиня – моя сестрёнка, – хмыкнула она, и приподняла подбородок Джису ещё выше, принялась колдовать с её глазами.

– Итак, какое твоё первое воспоминание из детства?

Вопрос был неожиданным, Джису думала, будет что-то шутливое и несерьёзное, но Чонгук не любил полумер, и своих подневольных актрис не жалел. Дженни замерла на пару мгновений, задрожала у неё в руках тонкая кисточка, а после улыбнулась, провела ровную, щекотную линию по веку Джису.

– Не уверена, воспоминание это, или я придумала всё, глядя на фотографии, но помню, как папа повёл нас с Онни на детскую площадку в чужом дворе. Там были новые качели, не такие развалюхи, как у нас. Он купил себе солёных орешков, а нам с Джису – по мороженному. И качал нас по очереди, а мы делились едой и смеялись, как сумасшедшие. Было уже поздно, я помню, что луна была большая-большая и полная, и мама потом ругалась, что мы до ночи пропадаем. А папа радовался, что выполнил своё обещание с нами гулять. Я потом постоянно ждала, что он, вернувшись в очередной раз с работы, опять скажет: «Зайчатки, давайте-ка дадим маме свободное время?», и мы возьмём его за руки и пойдём на площадку. Помнишь, онни, он называл нас зайчатками? За то, что передние зубы вперёд выступали? – Она дождалась кивка от Джису, продолжила свой рассказ. – Я из-за этого решила не носить брекеты, – рассмеялась, – чтобы папа продолжил меня так называть.

Джису знала, каким был конец истории. Отец ещё пару раз выводил их на такие прогулки, а после совсем пропал в работе, и перестал называть их хоть как-то. Просто не общался со своими дочерями, потому что уходил из дома, пока они ещё спали, а возвращался, когда они видели десятый сон. Но Дженни решила завершить свой рассказ на счастливой ноте, и Джису была этому рада. Пусть хоть что-то хорошее у них из детства останется. Не омрачённое тяготами взрослой жизни.

– Блиц – это когда коротко, – заметил Чонгук, но не было в его словах раздражительности, а только тихое уважение к чужому прошлому. – Следующий вопрос: какой ваш любимы вкус в еде?

– Шоколад! – Не выдержала Джису, и рассмеялась, когда Дженни ущипнула её за щёку.

– Воруешь моё экранное время, Онни?

– Просто это слишком просто, – улыбаясь пояснила Чонгуку Джису, – она как ребёнок. Всё, что с шоколадом, готова съесть.

– Да, да, выдавайте и дальше мои секреты, великая любительница мармелада? – В притворной печали закивала головой Дженни. – Дорогие зрители, – обернулась она к камере, – вы бы знали, сколько раз эта дама вынуждена была ходить с каре, – взмах руки в сторону сестры, – потому что во сне мармеладки выпадали у неё изо рта и путались в волосах.

– Эй, – Джису обиженно дёрнула сестру за руку, – не выдавай мои секреты.

– Если вы, дорогие зрители, – не обращая на неё никакого внимания, продолжила вещать Дженни, – думали, что это маленькие детские шалости, то ошибаетесь. Моей драгоценной Онни было пятнадцать, когда она в последний раз сделала каре не из внутреннего порыва, а из-за мармелада, который кое-кто запихивает себе в рот перед сном, но забывает прожевать.

Джису смутилась. Она не привыкла, чтобы их семейные истории вот так рассказывались. Она такое только в сериалах видела. Все эти сцены, когда родственники показывают альбомы с детскими фотографиями возлюбленному главной героини… Она мечтала когда-нибудь повторить такое, только думала, что без родителей и без возлюбленного не получится. Оказывается, сестра – это такой же кладезь воспоминаний и неловких историй. Оказывается, возлюбленный может быть и не совсем им.

Она бросила быстрый взгляд на Чонгука. Тот смеялся, уточнял у Дженни детали, и смотрел на Джису с какой-то странной эмоцией. Восхищение? Что это такое?

– Я не знал, что у нашей снежной королевы было такое бурное детство, – отсмеявшись протянул он.

– Это я молчу о том, что она вместо танцев бегала подглядывать, как старшеклассники в баскетбол играют! – Сдала новую позорную страницу её биографии Дженни, и, как ни в чём не бывало, вернулась к макияжу.
stmichael.ru

– На каких ещё старшеклассников? – Взгляд Чонгука изменился, посмурнел, он серьёзно уставился на Джису.

– Никаких, – ещё больше смутилась она, не понимая, от чего именно.

– Я тоже в баскетбол классно играю. Позову тебя на матч, чтобы на настоящих профессионалов посмотрела, а не на каких-то лоховских старшеклассников, – хмуро заявил он.

У Джису заныло в сердце. Понимал ли он, как важны для неё такие обещания? Как она им доверяет? Как надеется на них? Осознавал ли? Вряд ли. Чонгука не бросали так много раз, как их с Дженни. Чонгук был окружён любовью и заботой всю свою жизнь. Для него сказать такое – обычная вежливость, а для неё, девчонки, не смеющей даже мечтать о любви и дружбе, – праздник.

– Следующий вопрос, – заглянул в телефон Чонгук, вновь настроил камеру на Дженни, – кого вы любите больше всего на свете?

– Джису, – заявила она, не промедлив ни секунды.

– А на втором месте? – Не сдавался Чонгук.

Дженни задумалась. Над губами Джису зависла любимая красная помада сестры. Она знала, что сестринская их любовь никогда бы не раскрылась так сильно, если бы не её ноги. Дженни, по сути, была вынуждена полюбить сестру так самоотверженно, чтобы это затмило её собственные желания и стремления. Иначе не было бы шанса выжить им обеим. Никакого.

Волна нежности затопила Джису, и она поморщилась, осознавая, какую обиду вчера нанесла сестре. У других людей может за всю жизнь не возникнуть необходимости так человека полюбить, и они живут себе спокойно, довольствуясь ровными и вежливыми родственными чувствами. А Дженни взвалила на себя долг – именно долг – так старшую сестру полюбить, чтобы ради неё на всё пойти. На всё, что угодно.

Это странная любовь. Ненормальная. Нездоровая. Такая вряд ли должна существовать. Но она родилась, она впилась в них, прорастила в них корни, и ничего уже не поделаешь, никак её не вытащишь. Им и не хочется. Они привыкли быть друг от друга в зависимости. Джису, наверное, паразит. Она столько лет из Дженни все силы забирала, заставляла её на себя тратиться. И морально, и физически, и денежно. А взамен что? Поддержка? Кривая, часто бессловесная? Разве это перекрыло все те гадости, что она говорила в первый год после аварии? Разве перекрыло её ненависть и её страхи?

– Тэхён, – тихо-тихо, едва слышно, будто бы скорее для себя, чем для окружающих, проговорила Дженни.

И Джису поняла. Взамен она давала сестре стимул жить. Не паразит она. У них с Дженни симбиоз сложился. Сёстры, такие разные, что едва разговаривали друг с другом, выйдя из детского возраста, постоянно ссорящиеся и ввязывающиеся в драки, вдруг оказались неспособны друг без друга жить. Джису – физически. Дженни – морально.

И они скооперировались, не договариваясь и не осознавая этого, и родился союз. Джису не верила в судьбу и в богов, она верила только в собственную невезучесть и науку, но вдруг подумала, что всё, происходящее в их жизни, было ради этого момента. Когда сестра завершает её макияж, аккуратно стирая пальцем неровный контур губ, и говорит о человеке, которого полюбила. Она из-за Джису и больной своей к ней привязанности не сбросилась с крыши, не перерезала себе вены и не шагнула под машину. Ради момента, когда Джису смотрит на себя в зеркало, и видит удивительной красоты женщину, яркую и эффектную, и глаза у неё блестят от непролитых слёз. Из-за того, как она Дженни к себе привязала, та осталась жива и с ума не сошла, и оказалась среди людей, которых она полюбила. Среди людей, которые о ней заботятся.

Они все молчали. Джису вглядывалась в незнакомое своё лицо, Дженни с улыбкой разглядывала свою сестру, удивительно волшебную, неизведанную, но очень красивую. Чонгук смотрел на них сквозь маленькое окошко камеры, и наслаждался простотой и трогательностью момента, за тишиной которого было скрыто многое. Такое, о чём любой режиссёр мечтает снять.

– Красиво, – утвердительно кивнула Джису.

– Я старалась, – заявила Дженни, и обняла её длинными своими руками, уткнулась лицом в волосы. – Когда станешь знаменитой, не забывай свою бедняжку-сестрёнку.

– Не выдумывай, – отпихнула её Джису, – лучше помоги выбрать наряд.

Дженни вскочила, открыла полупустой шкаф, в котором было лишь пару вещей из их повседневной одежды. Всё остальное – то, что они с Тэхёном перевезли из старой квартиры, хранилось в огромных коробках на балконе и в незанятой комнате, именуемой кабинетом, и вмещающей в себя только большой кожаный диван.

– Не густо, – протянула она, и Чонгук вместе с камерой повернулся, снял её со спины.

Джису споткнулась о внутренне своё переживание, странное и смутно знакомое. О зависть. Ей хотелось, чтобы и ей вслед оборачивались, чтобы за ней следовали глазами, чтобы ей восхищались и её хотели снимать. Не из жалости, не из любопытства. А потому что она – эффектная и красивая. Только у Джису из эффектного разве что острый язык и четыре колеса вместо ног. А сами ноги – кривые и костлявые, поэтому она вечно скрывала их под своим любимым пледом. Этот плед её укутывали ещё совсем малышкой, да так с ней и остался. У Дженни ноги длинные и красивые. Им идут и каблуки с короткими платьями, и босота, вот как сейчас. Джису казалось, что Чонгук ногам сестры слишком уж много внимания уделял, и это злило.

– Откуда у тебя такие мозоли? – Поинтересовался парень, приближая камеру к кровавым корочкам, покрывшим пятки и пальцы Дженни.

– А это, – она повернулась, присела на корточки, инстинктивно прикрыла ноги руками, – от каблуков. Не проходят никак, – усмехнулась, вновь повернулась к шкафу, вытащила оттуда несколько платьев. – Какой у вас концепт? – Задала Чонгуку вопрос, прикладывая к себе, облачённой в огромную майку своего парня, то одно мини, то другое.

– У нас нет концепта, – Чонгук перевёл камеру на Джису, – и без косметики было красиво, не понимаю я вас, девчонки, – вздохнул тяжело, и уже не через камеру на Джису посмотрел, а прямо, и глаза его заблестели, заулыбались, хотя губы остались неподвижными.

– Давай без экстра, – попросила Джису, и поморщилась, потому что настойчивая камера подобралась к ней ближе, снимала её крупным планом. – Убери это, а? – Попросила жалостливо Чонгука.

– Не хочу, – мотнул тот головой, – мне никого никогда так снимать не нравилось, как тебя. Всё потрясающе выходит, даже если я ничего не делаю, – он замолчал, настраивая фокус. – Время для твоего интервью. Когда ты чувствуешь себя счастливее всего?

Джису напряглась. Она думала, вопросы будут одинаковыми, и уже успела вспомнить свой одиннадцатый день рождения, на который она получила первое признание в любви от мальчика, и классные новые наколенники для занятий танцами. А тут новый вопрос. Она пожевала нижнюю губу – старая привычка, от которой тонкая кожа постоянно рвалась и кровоточила.

– Когда рисую, – наконец произнесла, почти не лукавя, – тогда я чувствую свободу и счастье.

– Свободу от чего? – Не успокаивался Чонгук.

– От мира. От его проблем. От своих проблем. Я становлюсь кем-то другим, и она – я другая, нравлюсь себе гораздо больше, – она грустно усмехнулась.

– А когда чувствуешь себя несчастнее всего? – На неё давили эти вопросы, но обижать Чонгука не хотелось.
sotkaonline.ru

– Когда хочу встать, и не могу, – и опять почти честный ответ. Несчастной Джису чувствовала себя постоянно, но больше всего, когда не могла делать то, что другим давалось без труда. Спуск по лестнице, утренняя пробежка, да просто закинуть ногу на ногу – ей всё это было недоступно, и, если раньше она злилась, то со временем осталось просто отстранённое какое-то отчаяние и тоска.

– У тебя есть мечта?

– Нет.

– Даже маленькой? – Чонгук будто бы не замечал, как тяжело давались ей ответы на простые его вопросы, не замечал напряжённого взгляда Дженни, не чувствовал тычков в спину.

– Мечтаю, чтобы это интервью закончилось, – отрезала Джису.

Дженни, почувствовав её настроение, выгнала Чонгука из комнаты, чтобы помочь сестре переодеться. «Чего пристал», – бормотала она, прикладывая к телу Джису платья, блузки и юбки. В конце концов, после долгого спора, затянувшегося на десять минут, Джису вытребовала себе штаны и обычный чёрный свитер с высоким горлом. А после стёрла помаду, аргументировав тем, что всё равно та скатается и останется на зубах.

Она смутилась собственного недавнего воодушевления, и вообще хотела всё свернуть. Сослаться на внезапную головную боль, остаться дома, впрыгнуть в свою пижаму, укутать ноги пледом, завалиться в виртуальный мир, в котором всё просто и понятно, в котором её ничего не ранило. Только вот ещё одна её часть – крохотная, оставшаяся с прошлой жизни, думала иначе.

Джису хотелось попробовать. Она помнила латинское выражение, когда-то поразившее её, до сих пор влияющее на жизнь. Potius mori, quam foedāri – лучше умереть, чем опозориться. Только вот она была ни разу не генералом, и поле боя у неё – собственная жалкая жизнь. И её надо стараться жить достойно, но ещё, хотя бы изредка, хотя бы украдкой, надо от неё получать удовольствие. Поэтому Джису решила рискнуть. Опозориться перед Чонгуком, да хоть перед всем миром, но сделать это. Сняться в его фильме. И пусть сердце трусливо замерло где-то под горлом, это ничего. И пусть ноги её, прикрытые только тонкой тканью чёрных брюк, выставлены на всеобщее обозрение, это тоже ничего. Она справится со всем. Обязательно.

Чонгук присвистнул, и снял Джису со всех ракурсов, когда Дженни вывезла её из комнаты. Он наказал сестре оставаться дома, отдыхать и не думать о Тэхёне, с лёгкостью подхватил Джису на руки, забрал сложенное кресло и утащил её в машину.

Чонгук был сильным, не только в плане физической силы, а вообще. Но это была не мрачная сила подавления и величия, которая периодически проскальзывала у Тэхёна, а внушительная внутренняя энергия, добрая и душеспасительная. Он весь бурлил, состоял из света и сумасшедших идей, и находится рядом с таким человеком было благословением и большой удачей. Джису это осознавала, и на Чонгука смотрела, как на невиданное чудо. Он, обычно беспечный и грубый, от её взглядов немного смущался, требовал, чтобы она прекратила, говорил, что это он режиссёр. Джису только смеялась.

– Куда мы едем? – Спросила она, устав улыбаться.

– Не знаю, – пожал плечами парень, – а есть что-то, что ты давно хотела сделать? И что доставит тебе удовольствие?

Джису задумалась, посмотрела в объектив. Камера была ловко установлена таким образом, чтобы в кадр попадала половинка Чонгука и вся она.

– Хочу в ресторан, – поразмыслив, заявила, – мне Дженни часто всякие вкусности привозила, но сама я никогда не была. Хочу.

– Принято, моя драгоценность, – ответил он абсолютно серьёзно, и развернул машину на ближайшем перекрёстке.

А Джису будто бы потеряла стыд. Она позволяла ему заваливать себя комплиментами, и принимала их, а не отмахивалась, она не фильтровала свою речь и честно заявляла о том, чего хочет, она будто бы опьянела без капли алкоголя, и не хотела выходить из этого состояния. Она дарила себе этот день, позволяла вместить в него всё.

Чонгук действительно отвёз её в ресторан. Он занимал весь первый этаж какого-то здания, похожего то ли на галерею, то ли на дворец, и вход к нему состоял из сотни ступенек. При виде них у Джису резко пропало всякое желание хорохориться и пробовать в жизни новое. Ей захотелось сбежать и спрятаться. Другие девушки по этим ступенькам проходили на каблуках, виляя бёдрами, а её повезут на коляске, в обход, будто она человек второго сорта.

– Я передумала, – поморщившись, сказала она, – не хочу больше сюда.

Чонгук, доставший коляску, открывший дверь с её стороны, чтобы помочь в неё пересесть, удивлённо на неё посмотрел. Во взгляде его читалось непонимание, откуда такая резкая смена в поведении, что могло случится за минуту, которую он потратил на разбор коляски.

– Почему?

– Просто перехотелось, – Джису дёрнула плечом, всем своим видом прося отстать от неё с подобными расспросами.

– Нет, всё-таки объясни, – Чонгук нахмурился, присел на корточки, положил свои руки на её колени. Джису не почувствовала. Её чувствительность лишь до бедренной кости распространялась, а дальше – только дикая фантомная боль в плохие дни, и пустота – в дни хорошие. – Что-то случилось? Я тебя обидел чем-то?

– Нет! – Запротестовала она, не хотела, чтобы он в чём-то себя винил. – Дело вообще не в тебе ни разу, просто я, – поморщилась, как от боли, – не хочу смущаться.

Чонгук задумчиво на неё посмотрел, потом, зачем-то, и себя окинул взглядом. На нём были берцы, заправленные в них прямые штаны, водолазка и длинный плащ. Всё чёрное, идеально сочетающееся с волосами цвета вороньего крыла. На запястьях – несколько серебряных браслетов, в ушах серьги, пирсинги на губе и на бровях. Он выглядел потрясающе, Джису нравился этот его небрежный стиль, его татуировки, где-то совсем странные, едва ли не уродливые, а где-то – почти произведения искусства, его волосы, никогда не слушающиеся хозяина, торчащие в разные стороны. Чонгук был красив.

– Это из-за того, что я неподобающе одет? – Наконец уточнил он. – Ты не переживай, нас там примут, конечно. Дресс-код в прошлом, я и в трениках тут был, и ничего. Пока бабки платишь, всё нормально, – попытался он Джису успокоить.

– Это из-за меня, – перестала она говорить загадками, устала. – Из-за того, что я туда на коляске поеду.

Лицо Чонгука изменилось. Резко пропали с него дружелюбие и веселость, а осталась только злость.

– Значит так, Ким Джису, – он сжал её колени, она увидела, как побелели его костяшки в тех местах, где не были тронуты чернилами. – Сейчас ты послушаешь меня очень внимательно. Предельно внимательно. Ладно? – Он дождался её невнятного утвердительного ответа, и продолжил. – Тебе не за что испытывать смущение. Ты выглядишь на миллиард баксов, рядом с тобой ахуительный чел, – он кивнул, подтверждая собственные слова, Джису не смогла сдержать улыбку, – и мы собираемся прекрасно провести время. В чём проблема? В твоих ногах? Это твои вводные данные, Джису. Ты не можешь избегать их всю жизнь, сидеть, запершись в комнате, и не вылезать на свет.

– У меня получалось до тебя, – пробормотала она, стараясь не сталкиваться с ним глазами, а наблюдая за тем, как ползут в разные стороны буквы у него на руках, когда пальцы сжимаются сильнее.

– Больше не будет, – отрезал он, – потому что прямо сейчас я вытащу твою тощую задницу из машины, и мы объедимся, как в последний раз, чтобы она перестала быть настолько тощей.

– Нормальная у меня задница, – попыталась возмутиться Джису, но вышло у неё не очень. Трудно отстаивать свои права, когда огромный парень вытаскивает тебя за подмышки, как какого-то младенца, вертит на вытянутых руках, внимательно разглядывая, и только после этого осторожно усаживает в кресло.

– Тебе надо больше есть, – отмахнулся он от её бурчания, закрыл машину и покатил её к пандусу. – И спортом надо нам заняться каким, а то ты такая хилая, что даже ветер тебя переломить может. Не дело, – уже про себя закончил он.

Джису обернулась, увидела, как он нахмурился, как сморщился его нос, совсем как у ребёнка, от тяжёлой мыслительной деятельности. Ей было странно от того, как просто он строил планы на их будущее. И она собиралась спросить у него, что это значит? Действительно ли он собирается дружить с ней? Собирается быть с ней рядом? Это не оброненные по случайности слова? Он готов нести за них ответственность?

Джису знала, что с мужчинами нельзя так «в лоб». Этому её научила сестра, вечно умалчивающая и додумывающая, а от того напряжённая и несчастная. Джису эти игры были неинтересны. Ей нравился Чонгук, и она хотела точно знать, что он испытывает, какие у него на их отношения планы.

Она очень хотела это узнать.

Только чуточку попозже.

Он заказал практически половину меню, и давал ей возможность делать первый укус. Джису впервые пробовала тальяту – и нежное мясо таяло у неё во рту, словно сливочное масло. Чонгук заглотил свою порцию за минуту, а потом доел и за ней, жаждущей отведать всего, и от этого скромной в своих дегустациях. Она поражалась внешнему виду обычного желтохвоста, который был подан с крошечными овощами и съедобными луковицами лилий, настороженно ковырялась в неочищенных клешнях снежного краба и долго пыталась понять, какой из цветов, поданных в небольшой десертной тарелке, съедобный.

Она распрощалась со стеснением сразу же после того, как Чонгук заляпал соусом свою чёрную водолазку, и, ничуть ни смутившись, попытался оттереть пятно обслюнявленным пальцем, естественно, сделав ещё хуже. Она рассмеялась, прикрыла рот рукой, но Чонгук бросил на неё такой обиженный взгляд, что сдерживаться стало невозможно. К столу подбежала испуганная официантка, уточнила, всё ли у них в порядке, и Джису попросила две салфетки, чтобы защитить их наряды от новых потерь.

Они сидели в этом пафосном месте, где хрусталя и благородного небесно-голубого цвета было столько, что начинало рябить в глазах, обернув вокруг шей льняные салфетки, словно малыши, и не испытывали по этому поводу никакого смущения. Камера, которую он установил на краю стола, то и дело норовила завалиться на бок, и Чонгук в конце концов просто подпёр её маленькой вазой с живыми цветами, стоящей по центру стола. «Убрал красоту», – жалостливо возмутилась Джису. «Ничего подобного, открыл её», – парировал Чонгук, и кончики её ушей краснели, а губы совершали бессмысленные попытки остаться в естественном своём положение, а не расползаться каждый раз в широких улыбках.

– Жалко, выпить нельзя, – протянул Чонгук, – тут отличное шато жискур! – В голосе его было столько печали, что Джису снова стало смешно.

– Меня-то ничего не останавливает, – хитро прищурилась она, – закажи бокальчик, и я попробую. Опишу тебе вкус.

– Нельзя доверять женщинам, – восхищённо прошептал он, но покорно заказал вино для Джису, и афогато для себя.

Красная жидкость, плещущаяся на дне большого бокала, Джису не понравилась, и она, сделав маленький глоток, поморщилась. Вино было вязким и терпким, сильно бил в нос запах сладких и чуть подгнивших ягод, зато десерт Чонгука – шарик мороженного, залитый шотом эспрессо и взбитыми сливками, она съела единолично и с большим удовольствием.

Они сидели в ресторане, сытые и довольные, и Джису совсем не волновалась по поводу того, сколько денег он потратил на её прихоть, не волновалась о собственной коляске, мозолящей глаза из-под соседнего столика, не волновалась из-за голоса официантки, сочувственно поднимающегося на два тона, когда та обращались к ней. Рядом был человек, преисполненный уверенностью, и поэтому она расслабилась и разомлела, и все мысли, до этого кажущиеся жутко важными и трагичными, выветрились у неё из головы.

– Что означают твои татуировки? – Спросила она, бесстыдно взяв его безвольную ладонь в свою. Руки у Чонгука были тёплыми и мягкими, а ещё тяжёлыми, с мозолями на подушечках пальцев от игры на гитаре.

– Какие?

– Вот эти, – Джису погладила его костяшки, заметила, как напряглись и моментально расслабились его пальцы. – Почему ARMY и щит?

– А, я думал тебя интересует потаённый смысл сердечка на моей левой ягодице, – будто бы разочарованно возмутился он.

– У тебя есть тату на ягодице? – Джису не сразу поняла, что он прикалывается, а уловив тень улыбки на его губах, со всей силы ударила Чонгука по руке. – Придурок! Я же почти поверила.

– Если хочешь, я набью, – уже в открытую захохотал он.

– Я запомнила, – сложив руки на груди, словно строгая учительница, примирительно кивнула Джису. – Так какое значение? Или это секрет?

– Да нет, – он пожал плечами, вновь сморщил нос, припоминая, – просто сперва я забивался в качестве протеста, что ли. Подросткового бунта. Не знаю, против чего я бунтовал, если честно, – он усмехнулся, – но мне хотелось стать сильным и крутым. Поэтому вот так.

– Ты стал, – ободрительно улыбнулась Джису, – и сильным, и крутым.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он.

– А остальные? Я видела у тебя на руках тоже тату, они что значат? Как ты вообще решаешь, что набивать? – Ей правда было интересно. Она никогда не интересовалась татуировками, но вдруг ей стало чертовски любопытно. – Почему продолжаешь делать новые? Это жутко больно ведь, да?

– Сколько вопросов за раз, – Чонгук хохотнул, – на самом деле, не очень больно. И татуировки для меня – это что-то вроде брони. Я набиваю крутую фразу, тигра, вон, или череп, и сам становлюсь круче. Как ачивка в игре, помогающая перейти на новый уровень без особых усилий.

– А лилия? – Джису подбородком указала на цветок, выглядывающий из-под закатанного рукава. – Это как будто слишком нежно для крутого парня.

– Люби меня, пожалуйста, – сказал он, и посмотрел Джису в глаза.

Нет, не в глаза. Он заглянул ей прямо в череп, проскочив испуганные глазные яблоки, клиновидные кости, внутрь, к мозгу, и добрался до той его части, которую не выявили доктора и учёные, до той части, которая не могла врать и кричала ему, пульсировала каждой мышцей, каждым сосудом: «Я слышу тебя. Я буду».

У Джису в горле стало так сухо, будто она без воды неделю провела, и она схватила зубами нижнюю губу, прокусила её до крови, и солёная эта жидкость с железным привкусом чуточку её отрезвила и успокоила. Самую малость.

Она вытерла о бёдра, ставшие мокрыми в одно мгновение руки, впилась короткими своими ногтями в кожу, сквозь тонкую ткань штанов. Впилась с такой силой, чтобы стало больно, чтобы захотелось руки убрать, и короткая, резкая вспышка боли стала ещё одним островком для успокоения разошедшегося в лютом хардбассе сердца.

Сердце плясало, словно сумасшедшее, и не слушало оно соседей – лёгкие, которые молили о пощаде, потому что воздуха им стало катастрофически не хватать, и они бились в истерике, сокращались, как ненормальные, и всё равно не получалось наладить привычный ритм дыхания.

– Это значение цветка. Лилии, – пояснил он, и девушка осознала, что все процессы, сумасшедшие, до этого неведомые, запустились в её организме за несколько мгновений.

В то время, пока она сходила с ума, Чонгук просто делал вдох, моргал, и ни о чём не подозревал. Это было несправедливо.

– Ты начинаешь мне нравиться, – сказала Джису, решившаяся на признание, уставшая мучиться в неведении. – Это очень плохо?

– Почему плохо? – Спросил он так спокойно, будто она сообщила ему о погоде на завтра.

– Потому что это не взаимно, я полагаю, – разозлилась она на его невозмутимость.

– Разве?

Он играл с ней. Играл, как с девчонкой, влюбившейся по-настоящему впервые, и от того испуганной и сомневающейся. Он-то наверняка во всех этих делах мастер. С таким лицом от девушек отбоя не было, это точно.

Джису начала закипать. Ей были неприятны гипотетические эти девушки и поведение Чонгука, который в её фантазиях никак не противился чарам юных и прекрасных созданий. А у неё, у Джису, мало того, что задница тощая, так она ещё почти на два года Чонгука старше и в тысячу раз неопытнее. Мысли эти были неприятны и задевали её самолюбие.

– Какая ты нетерпеливая, – разулыбавшись ещё больше от её недовольного пыхтения, протянул Чонгук. Слова он растягивал, словно пастилу, и сам выглядел довольным котом, объевшимся колбасы с хозяйского стола. – Что за девушка мне досталась? – Вопросил он, уставившись в потолок с хрустальной люстрой, в ответ на многозначительное молчание.

– Не знаю, что за девушка тебе досталась, – прошипела Джису, – но мне ты нравиться перестал.

Он рассмеялся, запрокинув голову назад, и волосы его, непослушные и волнистые, открыли лицо – красивое и счастливое.

– А ты мне нет, – легко ответил он, отсмеявшись. – Как поразила в нашу первую встречу, так и нравишься до сих пор. Всё больше и больше с каждой секундой. Ничего не могу поделать, я в тебя влюбился уже до жути.

У Джису все внутренние системы завопили «SOS», завизжали, замигали красным, но ей было всё равно. Она искала в Чонгуке подвох, и не находила, и поэтому наполнялась безрассудным и восхитительным ощущением счастья целиком. У лёгких её случился нервный срыв, потому что кислорода стало выше крыше, они в нём начали тонуть, но и до этого, хозяйке их, бесшабашной, не было никакого дела.

Хозяйка, прищурившись, вглядывалась в парня напротив, и видела в его глазах только отражение собственных эмоций. Детский восторг, счастье и надежду. Много-много надежды. Нежность затопила её сердце, и Джису стало хорошо и спокойно, будто бы эти его слова всё между ними решили, и не осталось за плечами ничего. Ни его родителей, подыскивающих Чонгуку соответствующую невесту, ни её комплексов, ни болезненных отношений между его лучшим другом и её сестрой. Ничего не осталось кроме их чувств, пока не оформившихся, ярких, волнующих, ещё не окрепших и не прошедших никаких испытаний, кроме самого первого – их осознания и раскрытия. Джису этого было достаточно.

– Тогда ладно, – сказала она, – я тоже в тебя влюблюсь.

– У тебя это по разрешению сверху происходит? – Смеялся он.

– Да, я себя контролирую, – чинно ответила она, но тоже в образе долго не продержалась, рассыпались её слова звонким смехом, и растаяли между ними последние границы.

Они покинули ресторан абсолютно другими людьми, и официантки смотрели вслед этой парочке, абсолютно не вписывающейся в интерьер, и всё повторяли: «Вот счастливые», и самим им становилось приятнее от вида таких свободных и таких открытых людей.

Они действительно были счастливыми. Чонгук завёз её в парк, безлюдный из-за холодной погоды, и почти час пытался выстроить красивый кадр. Получалось у него плохо, потому что снега не было, и деревья стояли голые и серые, и туман тоже был сер, и Джису – чёрное пятно, выглядела в этом депрессивном пейзаже своей. Чонгуку хотелось снимать про счастье, и он злился, а она кружила вокруг него, и смеялась, и была очень довольна тем, как он бурчал и возмущался. Ей было хорошо.

Чонгук так и не нашёл подходящих ракурсов, и сдался, уселся на лавку, взяв камеру в руки, Джису устроилась напротив него.

– Есть что-то, что ты ещё хочешь сделать? – Спросил он.

– Да, – она хитро прищурилась, – хочу сделать татуировку.

– Сейчас? – Брови его удивлённо поползли вверх. – Так неожиданно?

– Мне тоже хочется стать сильной, – усмехнулась Джису, – обрести броню.

– Хорошо, – он улыбнулся ей ярко и восторженно, будто получил подарок.

Чонгук позвонил своему мастеру, и они направились на другой конец города, обсуждая возможные будущие смыслы её рисунков. Джису не знала, что именно хотела набить, просто ей вдруг показалось важным оставить у себя на теле напоминание об этом дне.

– Есть три беспроигрышных варианта, если ты хочешь слова, – вещал Чонгук, – это цитата из Библии, из песни или из латыни.

– Я в бога не верю, – отвечала Джису, не в силах сдержать смех от его категоричности.

– Это не важно, там столько умных мыслей зато есть, закачаешься, – отмахнулся от её сомнений парень. – А есть у тебя какие-то строчки любимые? У меня из Нирваны: «Rather be dead than cool». Лучше умереть, чем жить без страсти. Круто же звучит?

– Очень круто, – соглашалась она, – только я ничего вспомнить не могу. Может ты что-то подскажешь?

– Дай-ка подумать, – он морщил нос, вспоминая, и Джису понимала, что момент этот, трепетный и волнительный, запомнит навсегда. – Недавно фильм посмотрел, "Не смотри наверх", там фраза была: «Выбор есть всегда, просто иногда нужно сделать правильный». Неплохо же, да?

– Неплохо, – не спорила она, – только я этот фильм не видела, а хочется, чтобы это для меня защитой было.

– Понимаю.

Они погрузились в напряжённые размышления. Джису думала, для чего ей нужна самая большая защита и поддержка, и сколько не ворочала в голове путанные мысли, понимала, что главная её беда – в отсутствии смелости. Она могла чесать языком, язвить и притворяться безразличной сколько угодно, но проблема была очевидна – Джису была трусихой. Она боялась за себя, боялась саму себя и мира, и поэтому предпочитала скрываться в собственном панцире, только бы не позволить никому увидеть нежное, как у ежа, брюшко. Ранимое и беззащитное. Джису была слабачкой. Но больше она не хотела так жить. Дни после их переезда к Тэхёну стали для неё особенными. Чонгук открывал перед ней все двери, давал ей возможности, и она была намеренна за них ухватиться. И за Чонгука ухватиться тоже, потому что он делала её невообразимо счастливой и живой, и Джису не хотела его терять, едва обретя. Совсем не хотела.

– Ты же помнишь, что я люблю Эминема? – Наконец подала голос Джису.

– О да, – тяжело вздохнул он, – до сих пор не понимаю, как тебя угораздило.

– Тогда вышел его седьмой альбом, и все девочки у меня в студии мечтали танцевать под «Love the Way You Lie». Тогда были популярны дуэты парней и девушек под эту песню, и мы с ума сходили, как хотели также, – Джису улыбнулась, предаваясь воспоминаниям. – Я, когда танцевала, чувствовала, что могу дышать. Без этого сложнее всего, – она наткнулась взглядом на объектив камеры, смутилась немного, но продолжила. – Когда я рисую, мне легче, но это всё равно не то. Танцы они… Делают тебя супергероиней.

– Ты ещё найдёшь, – заглянул ей в глаза Чонгук, – то, что снова заставит тебя полететь.

Она ничего ему не ответила, а только усмехнулась, потому что смирение было главным достижением Джису за эти годы. Смирение – то, что спасало её и позволяло не проклинать судьбу яростно и бесконечно. Нельзя было позволить нарушиться хрупкому внутреннему равновесию.

– В общем, я решила, что у меня тоже будут строчки из песни, – сказала она.

– Какие?

– На месте увидишь, – покачала головой Джису, не собираясь выдавать секреты раньше времени.

– А где?

– Ничего не скажу раньше времени, – засмеялась она, и уставилась в телефон, пытаясь подобрать подходящий шрифт.

Помещение тату-салона было маленьким и уютным. Стоял запах крепкого кофе и спирта, всюду были развешаны эскизы, и освещение было ярким лишь возле мест для работы, в остальном же пространстве клубилась приятная полутьма.

– Это Юна, – представил Чонгук своего тату-мастера. – Она уже два года бьёт мне всё, что захочу, и всегда делает это идеально. – Он указал рукой на Джису, немного взволнованную из-за предстоящих изменений. – Это Джису, – и добавил хвастливо, – моя девушка.

Джису не смогла сдержать улыбки и пожала твёрдую маленькую ручку новой знакомой.

– Приятно познакомиться!

– Мне тоже, – Юна выглядела дружелюбной, несмотря на то, что кожа её была практически не видна под разноцветными линиями. Даже шея её вся была увита кустами роз, и выглядело это пугающе и красиво. – У тебя же первая татуировка, верно?

– Да, – голос её предательски дрогнул.

– Выбрала эскиз? Или могу что-то из своего показать, – она направилась к столику с огромными кожаными папками, но Джису её остановила.

– Хочу слова. Цитату из песни. Вот тут, – указала на свои ключицы, – прямо под костью.

– Будет больно, – встревоженно посмотрел на неё Чонгук.

– Я хорошо переношу боль, – солгала она.

Боль Джису ненавидела. Это пошло ещё с детства. После их с Дженни драк, сестра всегда была зла и расстроена не столько из-за самой драки, сколько из-за того, что Джису заходилась в рыданиях от любого толчка. Не из вредности, просто ей действительно было очень больно. Пару лет назад, уже в коляске, она случайно дотронулась рукой до кастрюли с кипящей водой, и едва не взвыла от боли, и долго баюкала пальцы, погрузив их в пакет с замороженным горошком из морозильника, а потом лечила их больше недели, и ночами просыпалась от резких приступов жжения. Поэтому для Джису так невыносим был паралич в первые месяцы. Не только из-за морального её состояния, но и из-за постоянной, мучительной боли, которая, тогда казалось, будет длиться вечность.

– Юна, только она выпила глоток вина, – оторвал девушку от подготовки Чонгук. – Совсем немного, но я не уверен, может, лучше перенести? Только вспомнил, блин, – он растерянно провёл рукой по волосам, взлохматил их ещё больше.

– Нет! – Возмутилась Джису. Она едва набралась храбрости и не собиралась всё откладывать в долгий ящик. Ещё непонятно, когда этот другой раз наступит, лучше сделать всё сейчас, и успокоиться. – Правда, всего глоток, не больше, – умоляюще объяснила она тату-мастеру.

– На вашей совести, ребят, – Юна не выглядела напряжённо, поэтому Джису тоже расслабилась. – Показывай свой текст, – протянула девушка руку за телефоном. Получив его в руки, она вчиталась в строчки, улыбнулась. – Каким шрифтом хочешь? Можно от руки написать, так живее получится.

Джису задумалась. Самой себе писать такие строки было странно. Взгляд её упал на Чонгука, разглядывающего эскизы, прикреплённые к стене.

– Чонгук напишет, – сказала она, – и ещё, он тоже хочет тату.

– Я? – В голосе парня было столько искреннего удивления, что Джису усмехнулась.

– Ты обещал мне сердечко на левой ягодице, помнишь? Взамен я позволю тебе отвечать за каллиграфию моих строк. По-моему, вполне справедливо, – она смеялась в голос, наблюдая за изменениями на его лице при упоминании сердечка и ягодиц, и Юна, удивлённо разглядывая их, тоже не могла сдержать улыбки.

– По-моему, это надувательство, – сжал губы Чонгук, – но так и быть. Всё для тебя, моя драгоценность, – он подмигнул, принялся за установку камер.

Бить татуировку оказалось невыносимо больно. Слёзы текли по щекам Джису, она кусала губы, как ненормальная, вцепилась в ладонь Чонгука с такой силой, что едва не оставила внутри его кожи половину своих ногтей. И всё же ей было радостно, что навсегда рядом с ней останутся слова, написанные его рукой. Прямо над сердцем.

Чонгуку тоже набили маленькое фиолетовое сердечко, нарисованное Джису, и пока Юна, наклонившись над его задницей, открытой благодаря приспущенным штанами и трусам, вбивала чернила в нежную кожу, Джису совала ему в лицо камеру и требовала дать интервью относительно ощущений.

– Немного унизительно, – бормотал он.

– Не весело, разве? – Джису было смешно, ей хотелось запечатлеть этот день посекундно, чтобы оставить в своей памяти максимально точную его реконструкцию.

– Немножко весело, – признался он, аккуратно натягивая боксеры кельвин кляйн, стараясь не задеть тонкую плёнку, защищающую чуть кривоватое, но от души подаренное Джису сердце.

Они тепло попрощались с Юной, и, выйдя на улицу из полуподвального помещения, обнаружили, что уже стемнело. Улица бурлила прохожими, все куда-то спешили и бежали, и Джису вдруг стало тоскливо-тоскливо от того, что они в поток этот никогда не впишутся. Из-за неё не впишутся.

«Храбрость», – напомнила она себе, и легонько дотронулась до груди сквозь ткань свитера и пальто.

I'm not afraid, to take a stand
Everybody, come take my hand
We'll walk this road together, through the storm
Whatever weather, cold or warm
Just let you know that, you're not alone
Hola if you feel that you've been down the same road.

Я не боюсь быть сильным и уверенным
И вы возьмите меня за руку
И мы вместе пойдём по этой дороге
Сквозь ураган, в любую погоду, в холод или жару
Просто знайте, вы не одни
Добро пожаловать, если чувствуете, что идёте по тому же пути.

Она должна набраться смелости от этих слов и от Чонгука, чтобы позже, поднакопив сил, научиться черпать смелость внутри себя. Джису показалось в тот миг, что у неё получится.

– Джису, – позвал её тихий голос сверху.

– Что? – Она не обернулась, не хотелось отвлекаться от мощного и бескрайнего людского потока, полного жизни и энергии.

– Снег идёт, видишь? – Он присел рядом с ней, и руки его снова оказались на её коленях.

Джису задрала голову. На нос ей упала маленькая снежинка. А потом ещё одна на губы, и одна – на ресницы. Она слизала снежинку. Не могла оторвать взгляд от хоровода, радостного и хаотичного, образовавшегося прямо под фонарём. В мягком жёлтом свете, снежинки плясали на перегонки со смертью, не желая очутиться на земле и бесславно умереть под чьими-то ботинками. Снежинки хотели жить, и Джису хотела тоже.

– Чонгук, – он дёрнулся к ней, едва услышав первый слог своего имени, заглянул в глаза, – поцелуй меня, – попросила Джису.

И он, не переспрашивая и не удивляясь, привстал над уродливой её коляской, обхватил голову Джису тёплыми своими пальцами, и нежно, также, как снежинка за несколько секунд до этого, дотронулся до её искусанных губ.

Это был её первый поцелуй, и Джису задохнулась сперва от значимости момента, а Чонгук этот её восторженный вздох поймал, улыбнулся прямо ей в губы, поцелуй углубил. Он изучал её рот так внимательно и тщательно, будто надеялся отыскать там клад, и Джису старалась не отставать, старалась ему соответствовать. Её руки забрались ему под ворот. Чонгуку явно было неудобно стоять вот так, изогнувшись, но он не подавал вида, он гладил Джису по щекам и по шее, и пальцы его летали по её коже, оставляя за собой ворох мурашек.

– Я влюбилась в тебя с концами, – сказала Джису, когда он от неё оторвался, но остался в том же положении, заглядывая ей в глаза, опираясь одной рукой о спинку коляски, чтобы не упасть, а другой мягко поглаживая её лицо.

– Хорошо, – ответил он, – мы придумаем, что с этим делать.