Право голодных

Дженни смотрела на него своими большими влажными глазами, и Тэхёну они казались фальшивыми. Невнятная, скомканная ярость поднималась откуда-то из глубин его существа, наполняла его тело силой. В её глазах было столько боли, столько страдания и столько печали, что это пугало его. Не могла же его, Тэхёна боль, её заполонить. Он не верил, что такое возможно.

Нельзя ему так искренне сочувствовать, нельзя его жалеть.

Это противоестественно и неправильно.

Это ошибка в поведении, он с таким и не сталкивался никогда.

Его никто не жалел.

Люди игнорировали тот факт, что он, возможно, стал виновником в смерти матери. Они обходили эту тему стороной, а когда Тэхён, напившись, объевшись таблеток или накурившись травы, пытался излить друзьям душу, они становились неловкими, им было некомфортно слушать о его несчастьях.

«Всё будет хорошо», – говорили они.

А Тэхён не понимал: с какого хрена всё должно стать хорошо, если он катится в пропасть на огромной скорости?

Тэхён не научился справляться с болью.

Сразу после похорон отец уехал к какому-то старцу, исцеляться духовно.

Тэхён остался в квартире с призраками братьев и матери.

Шестнадцатилетний мальчишка сходил с ума от ужаса. Так у него появилась новая компания – ребята постарше, которые были рады отвиснуть на классной хате, и угощали Тэхёна таблетками, которые помогали расслабиться.

Тэхён не помнил то время. Позже друзья рассказали ему, как он выгонял их из дома, отказывался принимать помощь. Он неделями не появлялся в школе, и жизнь превратилась в бесконечные разноцветные картинки, из которых он складывал новую реальность. В этой реальности Тэхён был совсем один. Никто не умирал и никто не рождался, и он – вечный и бесчувственный, не знал любви и не ведал горя.

Когда отец приехал, и обнаружил у себя в квартире притон, естественно, выгнал всех новых друзей сына. Он вернулся совсем другим – отстранённым и спокойным, и Тэхён орал на него, швырял вещи и говорил про маму ужасные вещи, чтобы задеть побольнее, вывести хоть на какие-нибудь эмоции.

– Да она сука долбанная, – орал он, – она нас с тобой бросила! Нас оставила, понимаешь? Почему она это сделала? Давай мы с тобой тоже повесимся! Вот соседке веселье будет!

– Ты пожалеешь о своих словах, – говорил отец, перебирая в руках чётки.

Тэхён ушёл жить к Чонгуку, и уже там устраивал ад себе и окружающим. Отец ни разу не позвонил ему, не поинтересовался, где сын.

Тэхён ещё держался ради Чонгука. После ситуации с его собакой, он чувствовал вину, и некоторое время пытался вести себя прилично. Но зависимость уже забрала его в свои лапы. Он не знал, как справляться с яростью, с бесконечной, яркой, забирающей силы яростью на маму, на братьев, на отца и на самого себя.

Уверенный в том, что его бросили, он и сам себя хотел бросить тоже. Забил на собственную жизнь, пропадал на сомнительных вечеринках, сорил деньгами, и много употреблял. Тэхёну быстро стало не хватать эффекта от дизайнерских наркотиков и тем более от травы, и он перешёл на метамфетамин. Сперва, кристально белый порошок – с деньгами достать его было легко, достаточно было подойти к зданию любого более-менее приличного клуба, и через полчаса максимум заветный пакетик оказывался в заднем кармане джинсов. С Тэхёном всегда был кто-то – череда людей, которых он не знал и не хотел бы знать, примазывалась к нему и делала всю грязную работу. Потом денег стало не хватать.

Пару раз позвонив отцу и поскандалив, он вытребовал повышение карманных денег, а потом отец отправился осваивать очередную духовную практику, и перестал брать трубку. Тэхён воровал у Чонгука и у его родителей. Его ловили, спрашивали, что с ним происходит, но он только молчал или ругался.

Порошок перестал быть таким кристально белым, Тэхёну стало всё равно на то, какие примеси туда добавляют. Порошок пах больницей и его падением. Ничего, чем глубже он забирался, тем лучше себя чувствовал. По крайней мере, Тэхён отчаянно старался себя в этом убедить.

Потом он попробовал ябу – таблетки из смеси метамфетамина и кофеина, созданные десятилетия назад для увеличения работоспособности лошадей, в итоге полюбившиеся рабочему классу за дешевизну и простоту добычи. Тэхён не хотел засыпать, потому что в кошмарах приходила мама, а других снов, кроме кошмаров, у него и не было, и поэтому он дробил маленькие розовые таблеточки и вертел самокрутки, глубоко затягиваясь, чтобы потом долго-долго танцевать и ни о чём не думать.

Тогда ему недоступны были элитные клубы, потому что малолеток в них не жаловали, и он тусовался в полулегальных, прокуренных, воняющих потом и шмалью, полных обдолбышей всех мастей. Вспоминая то время, он поражался, как ни разу не попался на полицейский шмон, как не ввязался в драку и не вколол себе ничего жуткого. Наверное, он был слишком сосредоточен на себе, его не волновали другие люди, только если у них нельзя было достать добавки, и Тэхён шатался в такт музыке, а глаза его под стёклами солнцезащитных очков горели сумасшедшим огнём.

И всё же он предпочитал чистый мет, и, когда появлялись деньги, покупал его, потому что от него не было настолько жёстких отходов и сердце было чуть поспокойнее, не долбилось о грудную клетку, как сумасшедшее.

– Я расскажу родителям, что ты подсел, – сказал Чонгук однажды вечером, когда Тэхён в очередной раз собирался за стаффом. Он уже не мог справится, не сделав дорожку на кафеле раковины или на письменном столе. Раньше помогало втирать мет в дёсны, но они быстро потеряли чувствительность, и таким методом он пользовался лишь в полном угаре, когда нос уже был опален, и переставал дышать.

– Валяй, – у Тэхёна не было желания спорить с другом. Он был раздражён и на взводе, ему срочно надо было купить ещё, чтобы перестать так дёргаться. Ему казалось, что в любой момент в дом ворвётся полиция, и он отправится за решётку, где уж точно никак нельзя будет достать добавки. Ещё ему казалось, что мама смотрит на него с осуждением и внутренним удовлетворением. Она его бросила, и он не справился, не прошёл проверку.

– Я серьёзно, Тэхён, хватит, – Чонгук повысил голос. Он стоял в дверях его комнаты и выглядел встревоженным и уставшим. – Я был полнейшим придурком, когда думал, что это поможет тебе справиться с болью утраты. Это делает тебе только хуже. Намного хуже. Ты сам на себя не похож.

Тэхён действительно изменился. Он сильно похудел, пропали не только щёки, но и вообще всё мясо, кажется, и остался только скелет с выпирающими коленками-лопатками, вечно в синяках и царапинах. Кожа у него испортилась, стала сухой, периодически облазила клоками. Движения стали дёрганными, речь оборванной и прерывистой. Он постоянно хотел спать, но не мог из-за перевозбуждения, и поэтому горстями глотал валериану, чтобы хоть как-то стабилизировать состояние. Ему казалось, что у него крошатся зубы, и, хотя это было лишь кошмарами, он вполне мог представить, что может остаться и без них. Если не выпадут сами, так выбьют. Он привык к дракам, но так и не научился за себя постоять. Всё больше валялся на земле и скулил, или убегал, если возникала такая возможность. За несколько месяцев он превратился в другого человека.

– Я бы посмотрел, как ты будешь справляться с болью утраты, – Тэхён хохотнул и, найдя наконец телефон под кроватью, направился на Чонгука. – Дай пройти.

– Нет, – его друг совсем не выглядел решительным. У Чонгука дрожали губы и голос, и сам он готов был заплакать в любой момент.

– Я сказал, отойди, – Тэхён попытался отпихнуть его, но сил не хватило даже на то, чтобы тот пошатнулся.

– Ты себя разрушаешь, я не могу этого позволить. Я понимаю, как тебе больно и плохо, но ты должен справится. Я тебе помогу, пожалуйста, – Чонгук уже откровенно рыдал. Он обнял Тэхёна, сжал его в объятиях. Сжал крепко. Они были одинакового роста, но Тэхён ощутил себя в тисках – таким он стал щуплым и костлявым.

Он замер в объятиях лучшего друга. Чонгук с надеждой зашептал ему в ухо всякую чушь про то, что вместе они обязательно со всем справятся, всё переживут.

– Чонгук, – Тэхён позвал его тихо-тихо.

– Да?

– Представь, что госпожа Чон висит на твоей милой люстре в виде самолётика. Глаза у неё настолько выпучены, что ты уже никогда не сможешь вспомнить мамочку с теплотой. Во всех твоих воспоминаниях, счастливых и невинных, она будет похожа на чудовище. Глаза, полные ужаса, с лопнувшими капиллярами и огромными зрачками. Язык, вывалившийся, как у собаки, искусанный в кровь. И ноги у неё болтаются в десятке сантиметров над полом, а по ним, сквозь её любимый твидовый костюм, стекает моча и дерьмо. Представил?

Чонгук смотрел на своего друга с ужасом. Слёзы перестали течь из его глаз, застыли маленькими кристалликами на щеках и на линии челюсти.

– Не можешь представить? – Из голоса Тэхёна сочился яд. – Тогда прекрати нести эту чухню про то, что ты меня понимаешь, и отойди.

Чонгук послушно посторонился.

Тэхён спокойным шагом вышел из дома.

И только руки его тряслись больше, чем обычно, и застряли в глотке другие слова. Те, что он хотел сказать.

«Не представляй, Чонгук. Я рад, что ты этого не видел».

Он не мог вернуться домой после того, что наговорил Чонгуку, и поэтому несколько дней шатался по грязным, провонявшим шмалью, квартирам с низкими потолками и потрескавшейся на стенах краской.

Тэхён быстро променял на очередную дозу телефон и часы – подарок брата на день рождения. Дни расплылись в пространстве, и превратились в одну бесконечную и безрадостную киноленту, на которой все цвета стали тусклыми-тусклыми, зато звук вывернули на максимум, и постоянно орала музыка, ругались на фоне незнакомые люди.

Тэхён запомнил последнюю квартиру. Из обстановки в ней было только несколько диванов по углам комнаты, да деревянный, исцарапанный шкаф-стенка с выбитыми стёклами. В шкафу кучей валялись вещи, а не ровненько стояли сервизы. Отопления в той халупе не было, и, несмотря на позднюю весну, Тэхён постоянно мёрз. Он умолял кого-то не дать ему умереть от ломки и поделиться, но без денег, без ценностей, он никому не был интересен.

Тэхён сполз с дивана, на котором лежал, закутавшись в своё фирменное пальто. Лицо мамы стояло у него перед глазами, она кричала на него, и её голос – обычно спокойный и тихий, перекрывал даже шум музыки, которая играла там постоянно.

– Почему ты ушла? – Бормотал Тэхён, и слюна стекала у него по подбородку, смешивалась со слезами. – Почему ты даже ничего не написала про меня в предсмертной записке? Только про своих мёртвых детей? А я? Мама, ты любила меня? Мама?

Лицо, мучающее его в кошмарах, заполонило комнату. Каждый человек принял облик его матери – облик её трупа. И Тэхён плакал, скорчившись и забившись в угол, и умолял непонятно кого, помочь ему.

Тэхёна вышвырнули из квартиры, сняв перед этим пальто и забрав кроссовки. Его глюки портили людям веселье, и он оказался на морозе, босой и растерянный, переживающий жуткий бэд-трип.

Он дополз до какой-то лавочки, скрючился на ней и раскачивался взад-вперёд. Тэхён хотел спрятаться от лиц, которые теперь просто летали в воздухе, не прикрывались больше человеческой оболочкой. Он тихо рыдал и умолял маму уйти, оставить его в покое, оставить его в одиночестве. Она же этого так хотела, так почему продолжала мучить его?

Очнулся он уже в больнице. Госпожа Чон держала его руку и спала, положив голову на край его кровати.

– Где папа? – Спросил Тэхён пересохшими губами. Горло послушалось его только после нескольких приступов кашля.

– Милый, Господи, ты очнулся? – Госпожа Чон вскинула голову, и на губах её заиграла улыбка.

– Где папа? – Повторил свой вопрос Тэхён.

– Мы не смогли до него дозвониться, – она болезненно поморщилась.

Тэхён отвернулся, и лёг на бок. Внутри него клубилась темнота, забирая остатки сил и желаний. Брошенный. Он был брошенным ребёнком, брошенным человеком. И никому до него не было дела, никто не хотел ему добра. Он молчал в ответ на расспросы и мольбы единственных людей, проявляющих к нему внимание. Он сжал зубы и терпел назойливые их голоса. Он хотел исчезнуть.

Ему не позволили. На следующий же день после выписки, Тэхён оказался в наркологической клинике.

– Это для твоего же блага, – господин Чон, необычно суровый и собранный, одной рукой поддерживая свою жену, другой похлопал Тэхёна по спине. – Там тебя от всей этой дури избавят, малец.

– Да иди ты, – сказал Тэхён первые свои слова после чудесного возвращения из мира мёртвых, и спихнул руку мужчины. – И ты особенно, грёбаный предатель, – он едва не зашипел на Чонгука, который тоже плакал, но держал спину ровно и очень старался не выдать своего состояния.

Только выйдя из клиники, проведя в реабилитации ещё несколько месяцев, Тэхён узнал, как его нашли. Оказывается, его не было дома две недели. Всё это время его искали. Искала полиция, искало какое-то агентство. Телефон, который Тэхён отдал, включили только на двенадцатый день его отсутствия. Новый владелец был более-менее в адекватном состоянии, но господину Чону потребовались большие усилия, чтобы заставить его вспомнить, где он достал гаджет. Когда родители Чонгука вместе с полицией ввалились в квартиру, его там уже не было. Кто-то из присутствующих вспомнил, что одного «обдолбыша» вышвырнули, и полиция под настойчивым надзором господина Чона выяснила, в какую больницу поступали звонки с того адреса.

– Моя мама за всю жизнь из-за нас с братом столько седых волос не заработала, сколько из-за тебя, – однажды ночью, когда они мирно выпивали безалкогольное пиво, сказал Чонгук.

– Мне жаль, – Тэхён сделал бы всё, чтобы искупить свою вину перед этими людьми, но они абсолютно ничего от него не требовали.

– Просто будь жив, здоров и счастлив, засранец. Тогда всё это будет не зря.

Тэхён старался. Но ему было невыносимо трудно справляться с огромной болью, да ещё навалившимся сверху презрением. Он понимал, что, если бы не семья Чон, ждала бы его участь какого-нибудь Джима Кэролла или Марка Рентона. Только не под красивый саундтрек, а под чёртово техно из плохих динамиков. И не было бы в этом ничего романтичного и ничего загадочного. Очередной маленький торчок сдох от холода.

Появилась бы какая-нибудь бездарная заметка в местной газете: «У Ким Тэхёна были сложные времена, и он не справился. Если вам тяжело, звоните по телефонам доверия». А может он и этого бы не заслужил. Интересно, отец бы приехал на похороны? Наверное, узнал бы о смерти сына спустя пару месяцев, и произнёс: «На всё воля Вселенной».

Именно после того, как отец вернулся, позвонил ему, и, как ни в чём не бывало, позвал на ужин, Тэхён сорвался.

Нет, не на наркотики.

Увидев отца, побритого на лысо, всего обвешенного какими-то амулетами, и держащего за руку молодую женщину, он захотел причинить этому человеку боль.

Прямо на обеде в мельчайших деталях рассказал, что переживает наркоман, когда хочет дозу.

– Ты, – обратился он к новой жене отца, жене не по паспорту, а по каким-то их космическим связям, – была бы в выигрыше. Девкам проще, ноги раздвинула, и всё. А мне бы сосать пришлось. Я много видел тех, кто совсем опускался. Как твоя вселенная на такое смотрит? Можно отсосать за новый опыт? – Тэхён смотрел на отца и захохотал.

– Не обращай внимания на его слова. Он слишком молод и не понимает, о чём говорит, – ровным голосом успокаивал отец побелевшую свою спутницу. И, обращаясь к сыну: – Веди себя прилично в присутствии старших.

Тэхён ещё немного поделал им нервы, а потом ушёл к Чонгуку. Там как раз была его девушка, вся такая нежная и невинная, напоминающая ему новую жену отца. Тэхёну потребовалось три недели, чтобы она отдалась ему прямо на кровати своего парня.

Впервые кончив не в руку, ощущая под собой живое тело, ощущая над ним власть и полную оторванность от чувств этого самого тела, Тэхён понял, что наконец-то нашёл. Нашёл свой новый наркотик.

Чонгук узнал обо всём сразу, девчонка призналась ему в том, что наделала, и сказала, что любит Тэхёна.

– Ты чего творишь, блять? Какого хуя? – Чонгук, яростный и покрасневший, ворвался в его комнату без стука. Тэхён как раз договаривался о встрече с новой девочкой.

Чонгук тоже сильно изменился из-за его зависимости. Перед ним стоял больше не тот испуганный мальчик, опешивший от пары грубых слов, а взрослый юноша. Чонгук начал ходить в спортзал, набил, в тайне от родителей, первую татуировку. Он говорил, что должен научиться защищать тех, кого любит.

Но как защищать свою первую любовь от своего друга, практически брата, он не знал.

– Прости, – Тэхён реально чувствовал вину, но ещё и интерес. Теперь-то чаша терпения переполнится? Теперь ему скажут проваливать, выгонят из этого дома, в который он принёс так много проблем?

– Ты не извиняйся. Скажи, она тебе правда понравилась?

Наверное, если бы Тэхён ответил положительно, Чонгук бы смирился. Отступил бы, лишь бы его друг был счастлив.

– Нет, она просто очень напоминала одну суку, – честно ответил Тэхён.

И Чонгук взорвался.

Он так избил Тэхёна, что тот едва мог шевелить лицом следующую неделю.

Но не выгнал его. Приносил лёд и мазь от ушибов. Ни словом не обмолвился о произошедшем родителям, которые его девчонку тоже очень любили. Сказал, что Тэхён упал лицом в асфальт, и родители, конечно, не поверили, но, увидев, что парни продолжают общаться, не стали вмешиваться.

– Ты повёл себя как скот, но я тебя прощаю.

– Потому что тебе меня жалко?

– Потому что ты мой лучший друг.

В тот вечер Тэхён впервые за долгое время попробовал алкоголь. И они напились, ещё раз чуть не подрались, заснули прямо на полу.

– Спасибо, что не жалеешь меня, – уже плохо соображая, прошептал Тэхён.

– Такого обмудка не за что жалеть, – проворчал его лучший друг.

Тогда это показалось правильным. Тогда ему нравилось, что можно притворятся сильным и не говорить о том, как херово ему большую часть времени.

Но перед ним оказалась Дженни Ким – маленькая воровка. И она так искренне его жалела, так искренне переживала его боль, что Тэхёну было тяжело сопротивляться.

Хотелось сказать ей что-нибудь злое, жестокое. Устроить проверку.

Но кто она вообще такая?

Одна из множества случайных девчонок.

Она не особенная. Иначе не продолжал бы Тэхён искать спокойствие в случайных связях. Она не заполняла пустоты внутри него. Просто рядом с ней было чуть лучше, чем со всеми остальными.

Ненамного.

Едва ли этого было достаточно, чтобы верить ей.

Но Тэхён так привык к бесконечной боли, к бесконечному сражению с самим собой. Он от этого устал. Маленькое облегчение было для него также дорого, как для другого – исцеление от страшной болезни. И Дженни Ким ему это облегчение дарила.

– Тогда люби меня. Люби меня всем своим существом. Каждой своей костью и мышцей. Своими глазами, ушами и губами. Люби меня так, будто я твой гневливый бог и твой верный раб. Люби меня, будто я – противоядие от твоих горестей. Люби меня так, будто я твоё счастье и твоя защита. Ты будешь любить меня так, Дженни Ким?

Дженни погрузилась внутрь себя и несколько мгновений глаза её ничего не выражали.

А потом она кивнула. То ли ему, то ли самой себе. Сделала к Тэхёну решительный, стремительный шаг. Поднялась на цыпочки, чтобы немного сравняться с ним в росте. Строго и чётко, будто учительница иностранного языка, объясняющая нерадивым школьникам новое слово, произнесла по слогам:

– Хо-ро-шо, – она поцеловала Тэхёна в губы – коротко и сухо, будто верноподданный своего монарха. – Я буду тебя так любить, Ким Тэхён.

Он вдруг почувствовал, что проиграл. Это она показала свою слабость. Она проявила мягкотелость, она согласилась на унизительное его предложение.

Но почему Дженни Ким выглядела спокойно, смотрела на него с теплотой и уверенностью, а у него, у Тэхёна, внутри громы и молнии, бури и штормы? Почему так беспокойно стало сердцу? Почему вспотели ладони, словно он впервые слышит от девчонки эти слова?

Он ведь не пообещал ей того же. И она от него ответного обещания не потребовала.

– Пошли отсюда, перерыв скоро закончится, – сбивая морок, встряхивая головой, и вытирая о штанины ладони, пробормотал он.

Дженни засмеялась, звонко и радостно, он от неё такого смеха не слышал никогда. Взяла его руку в свою.

– Пойдём, – голос её заставил остатки того, что когда-то было сердцем, трепыхнуться в его груди.