С чужой кровью на руках и твоим именем на губах»
Ты и не думала, что вернёшься в это.
Но как только он заплакал — ты словно увидела другого человека.
Не убийцу. Не мафиози.
А того, кого когда-то встретила на пляже — с сигаретой в зубах и дурацкой усмешкой.
С тех пор всё будто обнулилось.
Вы начали привыкать друг к другу заново.
Глупо шутили. Дразнили. Он иногда повышал голос — да, бывало.
Но ты больше не вздрагивала. Ты просто смотрела в ответ.
— Хочешь кофе или будешь дальше строить из себя босса мафии? — спрашивала ты.
— Я всегда босс мафии. — усмехался он. — Но кофе не откажусь.
Иногда ты замечала, что он смотрит на тебя дольше, чем обычно.
Будто не верит, что ты рядом.
Иногда и ты сама не верила.
—––––
Решение попробовать забеременеть далось тебе не сразу.
Но ты видела, как он этого хочет.
— Я не знаю, получится ли. — прошептала ты, когда он обнял тебя сзади.
— Ты просто попробуй. Остальное — моё дело.
Вы пытались. Много.
Но каждый раз, когда тест был отрицательный, ты ловила его потухший взгляд.
Он ничего не говорил. Просто кивал.
Но ты знала — он злится. Не на тебя. На себя. На мир.
Вы начали жить чуть громче — кино, рестораны, даже катание на яхте.
Он пытался тебе всё дать. Даже если его руки были в крови.
И всё равно — каждая вторая неделя заканчивалась тем,
что он уходил с кем-то говорить в подвале.
Ты знала, с кем он там говорит.
И о чём.
— Ты не можешь бросить всё ради нас? — спрашивала ты в который раз.
— Нет, Ами. Без этого я никто.
Ты злилась. Кричала. Бросала телефоны об стены.
Но потом всё равно сидела рядом, когда он поздно приходил и обнимал тебя как будто в последний раз.
––––
Однажды ночью, когда вы лежали, он резко встал с кровати, уставился в телефон.
— Что? — спросила ты.
Он молчал. Потом выдохнул:
— Маме плохо. Инфаркт.
Ты закатила глаза.
— Мы точно едем?
Он только посмотрел на тебя.
Ты знала — поедете. Конечно.
––––
Двор. Те же ступени. Та же кислота на языке.
Ты вошла в дом и сразу поняла: театральный цирк.
Мать Гриши лежала на диване, кутаясь в одеяло.
Домработницы бегали с подносами.
Ты подошла, поздоровалась.
Она только посмотрела на тебя как на грязь на ботинках.
— Ты как всегда с пустыми руками, да? — прошипела она.
Гриша этого не слышал.
Он сидел на кухне, разбирался с врачами.
Через час ты уже мыла полы.
Через два — чистила рыбу.
Через три — вытирала слёзы от унижения.
Ты снова была служанкой.
Ты в который раз прокляла всё.
Но ты не ушла. Пока.
— Эй, жинка, неси мне чай, а то я ща помру от жажды. — раздался голос из кухни.
Ты услышала этот странный тон — не приказы, не раздражение... а почти что нежность.
И это слово — жинка — звучало непривычно, но от него почему-то становилось тепло.
Ты фыркнула, вышла с тряпкой из ванной:
— Сдохни, если хочешь. Мне похрен.
Он усмехнулся:
— Вот поэтому ты и моя жинка.
Ты отвернулась, но внутри все дрогнуло.
Слово «жинка» начало резонировать — не как ярлык, а как признание, простое, почти детское.
Гриша всё чаще подкидывал это в разговоре, специально — будто проверял твою реакцию:
— А где моя жинка спрятала ключи от машины?
— Жинка, ты видела мои часы?
— Жинка, давай пожрём уже, я сдохнуть могу.
Ты не злилась.
Тебе даже начинало нравиться. Хотя если быть честной — Ами всё равно звучало мягче, ближе, искренней.
Он знал. Потому иногда просто тянулся к тебе и шептал:
— Ами... не сноси меня сегодня, ладно? Я устал.
⸻
Но за любым уютом в этом доме всегда стояла она.
Холодная, с тонкими губами и вечно напряжённым голосом — мать Гриши.
Как только она замечала, что он проявляет к тебе заботу, у неё начинались «приступы».
Ложилась на диван, хваталась за грудь, морщилась, как актриса дешёвого сериала.
Однажды Гриша поднёс тебе чай, просто так, потому что ты мыла полы с утра.
— Спасибо. — шепнула ты. Он только подмигнул.
И буквально через десять секунд — крик:
— Гриша, мне плохо... голова... где мои таблетки?!
Ты сжала зубы. Он подошёл к ней, молча. Даже не смотрел в твою сторону.
Ты пошла в комнату, села на кровать и прикусила губу.
Ты знала, она делает это специально.
Ты знала, он это знает.
И ты знала — долго так не будет.