Под властью отчаяния. Химера

Душа сгорает от огня,
А руки жмут запястья.
Он выбирает не меня,
А я желаю ему счастья.

© Таня Рихард

По коридору, опаздывая на вечерний сеанс, всё ещё бегут влюблённые парочки, хихикая и держась за руки, но, как бы они не выбешивали, это больше не забота Йенса. По крайней мере, на сегодняшний день. Разбираться с этим тупыми фильмами для идиотов и глупыми сюжетными поворотами теперь придётся его сменщику. Благо, что сегодня этот дятел припёрся, а не ушёл в запой, из-за чего приходилось часто торчать в кинотеатре с самого первого показа до самого последнего.

Но Йоханесс всё равно обернулся и бросил недовольный взгляд на этих влюблённых зрителей, делающих кассу. Едва удержался, чтобы не плюнуть в след. Как долго эта их сопливая любовь продержится? Расстанутся если не завтра, то послезавтра. Ну или поженятся, потому что девка залетит, а потом парень ей наверняка изменит, когда напьётся в баре. Короче, нехуй так улыбаться — будущее скоро наступит.

— Мистер Ольсен, уже домой? — улыбается приветливая кассирша, выглядывая из-за своей будки.

Йенс цепляет на лицо более-менее приемлемое выражение лица, хотя больше всего на свете хочется сейчас, избегая любых контактов, просто попасть домой и открыть пиво. Типичное его желание после трудового дня. Он останавливается и пытается найти на дне сумки сраное лекарство от асмы. После вонючей плёнки всегда першит в горле.

— Ага, мистер Скотт вышел из запоя, — усмехнулся Йенс.

— Отчасти даже грустно. В его показы постоянно рвётся плёнка или что-то идёт не так, и он так долго со всем этим разбирается. У вас почти всегда всё в порядке, — её голос до отвращения милый и приветливый, хочется просто послать её нахуй и развернуться на сто восемьдесят, чтобы поскорее съебать. Но ебучий профессиональный этикет не позволяет Ольсену быть собой. А какая жалость.

«Отчасти даже грустно». Блядь, может, ему вообще поселиться на работе? Пахать с утра до ночи, кровать организовать в комнатке киномеханика? Им всем всегда похуй, что когда этот ебучий скот (мистер Скотт) уходит в запой, на Йенса ложится двойная нагрузка. А ведь что мешает Ольсену также уйти в запой? Правильно, совесть и нежелание быть ну слишком уж хуевым примером для сына.

— Думаю, мой сын так не считает, — сдержанно отвечает Йоханесс. — Кстати, думаю, он меня уже заждался. До завтра!

Не подарив кассирше возможности походить в ответ, мужчина, выудив лекарство из сумки, но так и не сделав ни одного впрыска, тут же покидает кинотеатр. Может быть, со стороны он выглядит как школьник, который убегает с урока математики, пока не попался на глаза учительнице, но и хуй с ним. Уже на улице ему всё же приходится остановиться на входе, под небольшим навесом, и смачно выругаться себе под нос. Никого не щадящий осенний дождь барабанил по асфальту, а зонтик, как всегда, Йенс забыл дома. Коллеги иногда хихикали над забывчивостью мужчины: мол, если была бы жена, то и рубашка была бы поглажена, и зонтик всегда был бы с собой, и обедать не приходилось бы горьким кофе из кафетерия. Может, они и правы. Может, если бы Ольсен был бы женат, то он вообще бы не превратился в сварливого ворчливого старикашку и не ненавидел бы жизнь. Только сего чуда с ним не произошло.

И не произойдёт. Потому что Она уже замужем.

Йенс обречённо вздыхает, и всё же принимает лекарство, после чего убирает его обратно в сумку. Подождать, пока дождь закончится? А если ждать придётся вечность? Ливень был зверский, стоило уже привыкнуть к такой погоде — осень же, но у Ольсена никак не получалось. В Дании, кажется, и дожди шли реже.

— Опять зонтик забыл? — раздался тихий голос за спиной. — А я взяла. Знала, что опять забудешь.

Хотелось так и застыть на месте, врасти в землю, чтобы не оборачиваться, чтобы не видеть разочарованные глаза. Конечно, Йенсу потребовалась одна миллисекунда, чтобы узнать обладателя голоса. Огромное чувство вины, которое таилось на дне сердца, тут же вылилось наружу и сковало конечности. Всё это время, конечно, Ольсен часто думал о том, что стоит позвонить и объясниться, но никак не мог найти подходящих слов. В итоге Йенс настолько закопал себя в самобичеваниях, ненависти и пустом страхе, что не сделал вообще ничего. И, разумеется, этот выбор никак не мог обойтись без последствий.

Теперь Эльфрида стояла за его спиной, теперь он уже точно никуда не мог деться. Одновременно Йенсу хотелось вывалить всё честно, рассказать всё-всё-всё до самой последней капли, потому что Пауэлл — его самый близкий и единственный, должно быть, друг, потому что она никогда не ругала и всегда принимала таким, какой есть, прекрасно зная каждый недостаток. Но в этот раз всё было иначе, и Ольсен был почти уверен, что Эльфрида не поймёт. Так же, к слову, как не понимал он, когда Пауэлл ныла о Гловере.

Скажет тоже самое, что говорил он: «Женщина, которая так к тебе не относится, тебе не нужна». Да Йенс маленький что ли? Прекрасно понимал, что отношения с Эрикой были нездоровыми, странными, да и вообще больными какими-то. Но Йоханесс точно знал, что нужна. Она такая ему нужна. И Эльфрида точно в Ольсене разочаруется, потому что сочтёт его ненормальным, потому что распахнёт глаза от шока. Пускай её отношения с Гловером тоже сомнительны, но у Пауэлл просто синдром спасателя какой-то, да и тянет её на мужчин старше, что поделаешь? В целом и в общем, она совершенно нормальная и обычная девушка. И Эрика и Йенс с их совершенно ненормальными и непонятными отношениями могут только напугать Фриду.

Да и получается же, что Ольсен сделал выбор в пользу Ричардсон. А кому приятно будет такое слышать? Не почувствует ли себя так, словно её променяли, предали, бросили? Почти ведь так всё и выглядит со стороны.

— Делаешь вид, что не услышал? Или ты даже говорить со мной не хочешь? — с ноткой обиды в голосе спросила Эльфрида, и Йенс резко обернулся. Расстраивать подругу ещё сильнее в его планы точно не входило.

— Не говори ерунды, — потряс головой Ольсен, пытаясь не выдавать своего беспокойства. — Я... я не ожидал тебя встретить.

Пауэлл стояла прямо возле двери, облокачиваясь спиной о кирпичную стену здания. Как Йенс вообще не заметил её сразу? На лице Фриды было трагическое выражение лица, но она с искренним старанием пыталась этого не выдавать и казаться равнодушным. Жаль, что Ольсен слишком хорошо её знал и даже видел, как несчастная девчонка плачет из-за неразделённой любви и блюёт, потому что перепила алкоголя. Всё с ним же, кстати. В руках девушка действительно сжимала зонтик.

— Не ожидал меня встретить больше никогда, да? Вернее, надеялся больше никогда не встречать, — прикусив губу, спросила Фрида. Она принципиально не смотрела Йенсу в глаза, что выдавало её больше всего.

— Ну нет же, что ты такое говоришь? — вздохнул Ольсен. — Фрида, давай поговорим не здесь? Тут люди... и мои коллеги, выдумают ещё что.

— Ладно. Тогда мы пойдём в паб, — решительно произнесла Пауэлл, подняв, наконец, свои глаза. Горечь с примесью гнева сверкнула неясным светом. — Откажешься сейчас — и я больше не буду тебе докучать, — она фыркнула и снова отвернулась.

— Хорошо, пошли, — прохрипел Йоханесс, после чего выдрал у Эльфриды из рук зонтик, чтобы нести его над ними, и повёл рядом с собой к ближайшему пабу, где они когда-то проводили время вместе.

В конце концов, несмотря ни на что, Ольсен не хотел бы терять Фриду. Обстоятельства требовали вести его иначе, и мужчина чувствовал себя мечущимся между двух огней. Эрика была его мечтой, недосягаемо прекрасной, была его великой любовью, и Йоханесс старательно пытался заслужить её доверия, выстраивал свою модель поведения вокруг её прихотей и её одобрения, но Фрида... это несправедливо. Бросать подругу. Ричардсон говорила только про ключ и появления дома, и, по сути, Ольсен не нарушал её требований. Но всё равно на душе было неспокойно. Блядь, даже сейчас Йенс думает о том, как отреагирует Эрика, если узнает, а не о том, как чувствует себя Фрида! Какого хуя...

Сама же Пауэлл не сильно сопротивлялась, потом ей даже пришлось взять Ольсена под руку, чтобы идти под одним зонтом было удобнее. Эльфрида всегда была ведомой, никогда не умела долго обижаться и слишком сильно зависела от других людей.

Это был самый неловкий вечер в жизни Йенса. Идти под одним зонтом было странно, хотя раньше никогда не вызывало никаких проблем. В пабе они сели подальше от других людей рядом друг с другом и некоторое время просто молчали, ожидая свой заказ. Эльфрида всегда была неугомонной, и заставить её заткнуться — самое невозможное в мире занятие. Тишина ощущалась странно и неправильно. Йенсу просто хотелось, чтобы она сказала уже хоть что-нибудь. Пускай даже уродом назовёт. Он с грустью отметил, что Пауэлл даже никогда его не оскорбляла.

Когда подали пиво в высоком стакане, Эльфрида залпом выдула чуть ли не половину. Она вела себя так, когда только-только рассталась с Гловером. Какой невозможной Пауэлл была в то время! Страдала невозможно, пила, ругалась и рыдала. И Йенс чувствовал за неё огромную ответственность, хоть и знакомы были не слишком долго. В конце концов, девка же — мелкая, с уставшим лицом и большими грустными глазами. Так ещё и из-за твоего тупого родственника ревёт. Сейчас Ольсен тоже чувствовал ответственность, но уже из-за того, что в таком её состоянии был виноват он сам.

— Я ждала, когда ты объяснишь мне хоть что-нибудь, — наконец, поставив стакан в сторону, произнесла Эльфрида. — Я думала, что тебе нужно время. Но ты молчал. И продолжаешь молчать. И как же это бесит! — а ещё Пауэлл очень быстро пьянела и вела себя неконтролируемо. Йоханесс тяжело вздохнул. Заслужил. — Я думала, что дело во мне, что это я что-то сделала не так. Но что именно я сделала не так?! Я не понимаю! Я вообще не понимаю, что у тебя на уме в последнее время! Ты стал другим! Раньше ты постоянно ныл мне, если тебе что не нравилось. А тебе не нравилось всё. Твои коллеги, твоя работа, тот кофе, девушка, которая тебя случайно толкнула в магазине, твой сломавшийся телефон. А сейчас ты молчишь! Ты больше мне не доверяешь? Или... или я стала тебе не нужна? — Ольсен открыл рот, чтобы уже начать оправдываться, но Фрида не позволила ему этого сделать. На её глазах застыли слёзы, но решимости в голосе не поубавилось. — Не говори ничего! Я всё понимаю! Вы все так делаете. Сначала я нужна всем, сначала вы все рядом, говорите, что я хорошая и понимающая, что на меня можно положиться. А потом бросаете! Потому что я всегда буду и была всего лишь Эльфридой. Та, которая всегда поможет, та, которая сделает всё, что попросят, та, которая переживает слишком много, та, которая не умеет обижаться и проглатывает обиду. Мой брат говорил, что будет рядом, а потом уехал в другой город. Я понимаю, что он женился, у него семья, но он забыл про меня! Ему стало всё равно, что со мной происходит! Гловер... говорил, что никогда такого не испытывал, а потом бросил меня, потому что работа важнее. И я не знаю, могу ли я ему доверять сейчас, когда он клянётся, что пересмотрел свои взгляды. Я всё равно постоянно вспоминаю те его слова, всё равно жду, когда он меня снова бросит! И ты...

С её щёк текли слёзы, её трясло, но Фрида говорила, потому что, вероятно, слишком многое на огромной душе лежало, потому что боль пронзала насквозь, потому что устала от ощущения ненужности. И Йенс чувствовал себя самым последним мудаком на свете. Эта глупая девчонка ведь действительно приняла всё на свой счёт, решила, что Ольсен просто наплевал на неё. Йенс, честно сказать, редко видел Эльфриду такой. Она была очень сдержанной большую часть времени, легко переносила любой удар судьбы — ну или старательно делала вид, плакала часто, но это был плачь освобождения, который потом приносил спокойствие. Сейчас же это была самая настоящая истерика, и чувства разрывали Пауэлл напополам. Йенс правда хотел убить себя, потому что он стал последней каплей, он довёл её до этого. А стоило ведь всего лишь поговорить раньше.

— Мама говорила мне найти подругу, перестать хвататься за мужчин, — Фрида вытерла слёзы рукавом кофты. — А я не могу! У меня никогда не было хорошей подруги, но был самый лучший брат, и был ты — мой лучший друг, которому я думала, что могу доверять, который, я думала, не поступит со мной также, потому что ты был рядом, когда всё было ужасно и отвратительно. А теперь ты отдаляешься, ты бежишь от меня. Почему?! Ты даже не сказал, что произошло! Ты просто исчез! Я тебя давно считаю своей семьей, старшим братом, наверное... а ты?! А кто я для тебя?! Обуза? Почему, Йенс, почему?! Хотя не говори... я знаю, я ведь всего лишь Эльфрида. Я не та девушка, которой дорожат, о которой беспокоятся, не та, ради которой что-то делают... я всего лишь глупый ребё...

— Фрида, — резко перебил Йенс. Он больше не чувствовал себя способным вынести это, да и видеть слёзы подруги — пытка невозможная. — Ты никогда не была и не будешь обузой для меня, — девушка всхлипнула и уткнулась лбом в лежащие на столе сложенные руки. — Я тоже считаю тебя своей семьей, но ты же видишь, какой хуевый из меня семьянин. Ты же видишь, какой я хуевый отец, видишь же, что мой сын растёт чуть ли не сам по себе, — он тяжело вздохнул. — Дело не в тебе, вообще не в тебе, ты... ну... ты хорошая подруга. А я трус. Я просто никак не мог решиться тебе сказать, вот и всё! Я долго думал, пытался составить нужные фразы, но мне было так страшно, что я просто оттягивал этот момент, понимаешь? Я просто трус. И ты не всего лишь Эльфрида, ясно тебе? Ты заслуживаешь того, чтобы тобой дорожили, чтобы о тебе беспокоились и чтобы ради тебя сворачивали горы. А я мудак, который зациклился на своих чувствах и наплевал на твои. И... ударь меня за это!

— Не хочу я тебя бить! — всхлипнув, воскликнула Фрида. Она подняла голову и попыталась вытереть слёзы, которые всё равно продолжали течь. Йенс, не отрываясь, смотрел на неё, потому что чем больше смотрел — тем сильнее болело. — Просто объясни. Скажи, что случилось.

— Помнишь, я рассказывал тебе... о той женщине? — тяжело вздохнув, спросил мужчина. Эльфрида кивнула головой. — Она очень дорога мне, и я точно знаю, что люблю её, — он поморщился, потому что говорить кому-то другому об Эрике было странно и необычно. — И я хочу, чтобы она доверяла мне. У неё... есть некоторые проблемы. И она волновалась из-за наших с тобой отношений. Попросила, чтобы я забрал у тебя ключи и не приводил домой.

Некоторое время Эльфрида молчала, словно обдумывала сказанные слова. И Йенс покорно ждал своего приговора. Он опустил голову, ожидая, когда Пауэлл назовёт его эгоистичным мудаком, выльет на него недопитое пиво и выйдет из паба, бросив напоследок, что больше не хочет его никогда видеть.

— Йенс, прости, конечно, но ты дурак? — бесцветным голосом спросила Эльфрида.

Ольсен поднял глаза на Пауэлл, ожидая от неё несколько иной реакции. Сама же девушка смотрела на мужчину в ответ, слегка приподняв одну бровь.

— Что?

— То! Какой ты трусишка... ты должен был сказать мне это сразу, чтобы ни ты, ни я себя не накручивали, — Фрида легонько ударила Йенса кулаком по плечу. — Я могу понять твою женщину. Наши отношения странные. В смысле, мы понимаем, кем мы являемся друг для друга, но для остальных наши отношения могут выглядеть странно, — она пожала плечами. — Я вижу по Гловеру, что он очень ревнует, но не может ничего сказать — сам ведь очень виноват передо мной и пытается заслужить прощения.

— Ты не злишься? — удивлённо переспросил Йенс.

— Злюсь. Но только за то, что ты молчал, — спокойно отозвалась Эльфрида. Кажется, истерика отступала.

И вдруг Йоханесс ощутил невообразимое облегчение, как будто бы всё это время тащил на спине целую тонну камней, которые сейчас позволили скинуть. Правда, за облегчением пришло осознанием идиотизма ситуации, ведь если бы Ольсен просто поговорил с подругой раньше, но получилось бы избежать всех этих волнений и переживаний. Не пришлось бы видеть, как Фрида плачет, не пришлось бы тонуть в чувстве вины. Пауэлл была... слишком уж понимающей. Нереальный человек.

Поддавшись чувствам, Ольсен уткнулся лбом в плечо Фриды и обнял её одной рукой за рёбра.

— Прости, пожалуйста, прости. Я такой придурок.

— Я знаю, — хихикнула Эльфрида, потрепав Йенса по волосам. — Если твоя женщина вдруг начала беспокоиться и ревновать, не означает ли это, что у вас есть прогресс?..

То, как из чужих уст прозвучало «твоя женщина», заставило мурашки пробежаться по коже. Эрика его женщина. Ольсен бы всё отдал, чтобы это действительно было так.

— Не знаю, — тяжело вздохнул Йоханесс, отпустив девушку и подняв голову. — Когда дело касается её — я вообще ни в чём не уверен. Она очень сложная для моего понимания, и ей очень не нравится, когда я пытаюсь узнать её лучше. Каждая крупица новой информации — сладость.

— Ого, такая скрытная? — удивилась Пауэлл. То, как быстро она забыла о недавней ссоре и вновь стала той самой Фридой, которая всегда беспокоилась о близких и рвалась помочь, поражало. — Наверное, она пережила что-то ужасное, раз не хочет говорить, — предположила девушка.

— Я тоже так думаю, — кивнул Ольсен. — Фрида, я так её люблю, — взвыл мужчина.

— Как очаровательно. А клялся же, что не умеешь, — засмеялась девушка. — Корчил гримасы отвращения, когда я говорила о Гловере!

— Это другое, — проворчал Йенс. — Ты... всё ещё злишься? — тихо спросил он.

— На тебя трудно злиться, — хмыкнула девушка. — Всегда заставляешь меня смеяться, когда я хочу тебе врезать.

— Всё-таки хотела врезать, да?

Эльфрида показала язык, после чего подняла со стола стакан с пивом.

— Всё, давай выпьем за примирение! Ты сожрал слишком много моих нервов, и в следующий раз я тебе такое не прощу, понял?

Йенс вымученно улыбнулся и тоже поднял свой стакан, чтобы легонько ударить им о стакан Фриды. Конечно, он знал, что Пауэлл простит и в следующий раз, и потом.

•••

Когда во время очередной поездки Адам сыпал «остроумными» оскорблениями или рассуждал о какой-нибудь ебейшей хуйне, а Боб сидел за рулем с кирпичом вместо лица, то Йенс чувствовал себя в безопасности. Когда оба сохраняли гнетущее молчание, которое прерывали лишь порывы ветра за окном и шум мотора — Ольсен начинал нервничать. Даже привычные джазовые песенки не звучали из магнитолы. Самым страшным было то, что Адам сидел не на привычном пассажирском сиденье, а на заднем — рядом с Йенсом.

Большую часть времени Ольсен просто старался не думать о том, что творится в голове у гангстеров. Потому что если копнуть чуть глубже, то можно дойти и до того, что они оба — религиозные фанатики, которые возвели культ вокруг Эрики. Йенс не смог бы дальше жить, зная, что в его секту, посвящённую Ричардсон, вступил кто-то ещё. Она, сука, только его икона и только его Богиня.

А ещё можно было дойти до того, что Адам, вьющийся в руках своей главы, подобно змею-искусителю, не просто молится на Эрику, но ещё и очень приземлённо, гадко и мерзко её вожделеет. Йенс мог додуматься и до того, что этот урод её не просто хочет, но ещё и трахает.

И этот путь однозначно привёл бы его сразу к самоубийству. Ольсен с ума сходил от ревности, если начинал задумываться, поэтому он просто предпочитал забывать, что у Ричардсон есть муж, что вокруг неё каждый день вьётся миллиард мужчин, что она не обещала вообще-то хранить кому-то верность.

Ещё гангстеры наверняка много думают об убийствах, которые совершали, о смертях, об оружии, о своей трижды проклятой машине. О том, как заебались возить Йенса и какой мучительной желают ему погибели. Всё это Ольсену, в любом случае, было совершенно не интересно, он старался относиться к Адаму и к Бобу не как к живым людям, а как к каким-нибудь второстепенным персонажам истории. Если их личности в его голове обретут целостный образ, то Йенс сойдёт с ума. Они просто пешки Эрики, они не полноценные люди. Ричардсон не относиться к ним как полноценным людям.

Хотя, конечно, это всё было полнейшим бредом. Адам и Боб всё же оба представляли из себя полноценных людей со своими мыслями, со своими судьбами, желаниями и антипатиями. Они не просто гангстеры, которые думают о крови, выстрелах и рваных ранах. Приравнивать их к подобному означает упрощать их личность.

И Ольсен упрощал. Упрощал изо всех сил. Большую часть времени Йенс и так чувствовал себя никчёмным и ущербным, если вдруг окажется, что Адам как личность представляет из себя кого-то крайне умного, преданного, ответственного и решительного, то Йоханесс начнёт упрощать уже свой собственный образ. Хотя как узнать, что он сам не сведён к минимуму?

Haishima Kuniaki — Sweet home

Когда Адам и Боб вели себя странно, не так, как им предполагается согласно выдуманным Йенсом ролям, становилось неприятно. У каждой пешки есть строго определённая роль. Она ходит прямо ровно на одну клетку. Она не может пойти буквой «г» как конь. Не может, как слон, пойти по диагонали. Так как Адам и Боб на самом деле, конечно, не являлись пешками, они могли пойти и по диагонали, и в сторону, и даже назад. Могли вообще не пойти. Йенс чувствовал себя уязвлённым, когда это происходило. Он чувствовал себя уязвлённым, когда Адам не шутил тупые шутки, а Боб не ругал его за них, как тупую малолетку. Он чувствовал себя уязвлённым, когда Адам сидел рядом, а не на переднем сиденье справа от водителя.

— Вылезай, — грубо произнёс гангстер, когда машина остановилось возле знакомого завода.

Если у Адам возникли какие-то проблемы, то они совершенно не должны волновать Йенса. Так что Ольсен просто вышел из машины и повернулся в сторону полуразрушенного здания. В одном из окон горел слабый свет. Эрика находилась там? Точно ли в этот раз она не разгуливала со своими демоническими собаками, чтобы в нужный момент отпустить поводок и приказать им сгрызть мужчину? У Йоханесса до сих пор мурашки шли от этого места, в любом другом он чувствовал себя куда лучше. В конце концов, почему-то вся хуйня происходила именно здесь.

Именно здесь Ольсен впервые в жизни своими глазами увидел, как Эрика убила человека, здесь он узнал о её собаках-людоедах, здесь же чуть не оказался сожранным ими.

— Почему именно сюда? — тяжко вздохнул себе под нос Йенс. Когда Ричардсон назначала встречу именно здесь, Ольсен всегда ощущал себя так, словно через каких-то несколько жалких минут произойдёт какой-нибудь пиздец.

— Не нравится? — вдруг враждебно оскалился Адам, который вылез из машины следом за Йенсом. Мужчина обернулся и наткнулся на острый, словно кинжалы, взгляд гангстера. Сколько бы они не припирались и сколько бы Йоханесс не называл Адама придурком, в глубине душе, конечно, он его боялся. — Может, тебе ещё и не нравится, что такая женщина, как мисс Ричардсон, позволяет тебе с ней видеться?!

Ольсен сделал небольшой шажок назад, потому что Адам вдруг оказался слишком близко. Гангстер стиснул челюсти, его мелко трясло — словно сейчас взорвётся и выльет весь свой гнев на Йенса.

— Ты ведь... Адам... ты ведь.... — язык во рту заплёлся в узел, и Ольсен так и не смог сказать, что гангстер сам в прошлый раз сказал: «Нашёл бы кого-нибудь себе подходящего». Йенс никогда не думал, что хорошо скрывает свои чувства, судя по всему, и Адам, и Боб давно обо всём догадывались. Так и почему он вдруг с катушек слетел?!

— Слушай сюда, — Адам сплюнул на землю, а затем выудил из кармана пистолет и, угрожающе блеснув глазами, приставил дуло к виску Йенса.

Ольсен замер на месте, внутренние органы окоченели от страха, дышать стало неимоверно тяжело. Он не умрет здесь, он не умрет не от нежной, но такой жестокой руки Эрики! Что стрельнуло в мозг этому ебнутому гангстеру? Йенс упёрся спиной о кусок сохранившегося забора. Он даже не понимал, что случилось и почему Адам так резко его возненавидел. Неужели от ебучей ревности? Неужели решил устроить конкурента? Холодный ветер гудел в ушах, в висках пульсировала кровь, Луна холодным равнодушным светом озаряла блестящее оружие в руках гангстера и его фактически чёрные в темноте глаза. Одной рукой он держал оружие, другой вытащил из кармана брюк пачку сигарет, одну вытащил зубами, а затем щелкнул зажигалкой. Крошечный огонёк добавил совсем немного света.

И Йенс представлял, как жалко выглядел в этом свете. Он умрёт если не от пули, то от страха — точно. Ольсен ненавидел жизнь, но, кажется, ещё не был готов умирать. Разноцветные глаза беспокойно метались по округе, нашли продолжающего сидеть в машине Боба, голова которого была повернута в их сторону, но из-за темноты не было ясно, что выражало его лицо.

Неужели Йенс даже перед своей смертью не увидит прекрасную Эрику? Это она приказала гангстерам убить его? За что? Надоел? Неужели, заебал её со своими запросами и попытками выйти на разговор? Нужно было быть осторожнее, Ольсен сам виноват, ведь знал, что ходит по лезвию, так почему не был осторожен? Но скажите, а чем он хуже того предателя, которому Ричардсон самолично проткнула шею острым концом своей трости? Почему Йенс не заслужил хотя бы такой смерти?! Это её последняя насмешка над ним, да? Последняя попытка его унизить, растоптать его чувства? Игрушка. Жалкая игрушка.

А ведь ещё недавно всё было хорошо. Он узнал, что у его сына есть друзья, с которыми тот собирается на выходных в парк аттракционов. Помирился с Эльфридой. Да и последняя встреча с Эрикой была такой мучительно прекрасной, Йенс вспоминал её одинокими ночами и страдал от переполняющих тело чувств и ощущений.

— Слушай сюда, — повторил Адам, и Ольсен вздрогнул, потому что его низкий голос показался раскатом грома. — Я тебе говорил, что на всё готов ради мисс Ричардсон? Она не просто начальница как в каком-нибудь тупом офисе, а мы не просто жалкая контора, мы все тут — семья. И я каждую блядь убью, которая ей боль причинит.

— Да что я, твою мать, сделал?! — истерическим голосом выкрикнул Йенс.

— Спрашиваешь ещё, ублюдок ты разноглазый? — прошипел Адам и плотнее прижал дуло пистолета к чужому виску. — Мне поебать вообще, какие у вас там с ней отношения и договоренности, если я увижу, что делаешь хуево — сделаю в ответ в тысячу раз хуже.

— Скажи мне, что я сделал не так? — проскулил Ольсен. — Я люблю её, если я и сделал что-то не так, то я не хотел! В нашу прошлую встречу всё хорошо было!

— Засунь свою любовь к себе в задницу! — заорал Адам. — Когда я пристрелю тебя, нам, наконец, больше не придётся слушать твой сопливый бред!

— Скажи хотя бы за что, — едва слышно произнёс Йенс. Ноги становились ватными, и мужчина чувствовал, что ещё чуть-чуть — и грохнется. Может, даже раньше выстрела. Прямо сейчас он состоял исключительно из чувства неописуемого страха.

— Закрой уже своё ебало, — проскрипел Адам. На мгновение Ольсену показалось, что на лице гангстера проскользнула сожаление, но какой смысл об этом думать?

Адам определённо не в себе, кажется, даже нет смысла пытаться понять, что за больная мысль крутилась в его голове. Йенс закрыл глаза и стиснул челюсти. Умирать — это больно? Будет ли Она вспоминать его хотя бы иногда? Хорошо, что хоть с Эльфридой помирился — она точно возьмёт Оливера себе.

— Адам, сделай шаг назад и убери пистолет, — раздался вдалеке холодный женский голос.

Может быть, он уже попал в ад, где обречён на вечные муки, в которых будет слышать Её голос, но не иметь возможности прикоснуться и увидеть? Или это предсмертные галлюцинации?

— Г-глава, — раздался тихий и пристыженный голос Адама. Затем — шаги, судя по всему, гангстер слегка отдалился.

— Кто позволял тебе?

— Я просто хотел его слегка запугать! Я не собирался его убивать!

— Кто позволял тебе? — голос Эрики стал жёстче.

— Никто, — гангстер тяжело вздохнул. — Я готов принять любое наказание.

— Мне казалось, что мы не в детском саду, чтобы я ставила вас в угол, — фыркнула Ричардсон. — Я думала, что могу доверять вам двоим.

— Я правда не хотел ничего дурного, — вздохнул Адам.

— Я заметила.

На этот раз её голос раздался несколько ближе, и Йенс всё же решился приоткрыть глаза. Адам выглядел как нашкодивший кот. Он опустил голову вниз и стыдливо рассматривал ботинки, Боб даже не решился вылезти из машины. Женщина равнодушным взглядом посмотрела на Ольсена, затем снова на гангстеров. Значит, его хотели просто припугнуть? Что ж, у Адама это прекрасно вышло. Йенс до сих пор не мог здраво мыслить, его трясло, а биение сердца отдавалось в ушах. Ему нужно было выпить, желательно настолько, чтобы отключиться.

— Я не хочу сейчас вас видеть, — просто произнесла Эрика. — Так что отложим разговор на потом. Йоханесс, пошли.

Ольсену ничего не оставалось, кроме как послушно засеменить за женщиной, пускай конечности и казались ватными и непослушными. Его не сильно волновало, какой будет дальнейшей судьба этих двух гангстеров, пускай их хоть собаки растерзают. Эрика шла впереди уверенной походкой, цокая каблуками по камням, Адам и Боб наверняка смотрели им двоим след.

У входа на завод громко залаяли собаки, загремели тяжёлые цепи. Йенс испуганно дёрнулся. Сейчас окажется, что ещё и псы захотят его сожрать, да? Ольсен чувствовал, что уже не выдерживает. Слишком многое произошло на сегодняшний день. Он был на грани от того, чтобы просто упасть на колени и разрыдаться, словно девчонка. Ситуация душила и убивала, но Йенсу оставалось лишь мужественно терпеть. Пару минут назад к его виску был приставлен пистолет, но Ричардсон его спасла. Всё хорошо, это всё позади. Женщина не хотела его убить.

— Сидеть! — взревела Эрика, когда её собаки задёргались, спустя мгновение улица вновь погрузилась в зловещую тишину.

Кажется, сама Ричардсон тоже была далеко не в порядке.

Так и держась на расстоянии друг от друга они дошли до того самого кабинета, в котором когда-то целовались. Только сейчас, при жалком свете настольной лампы, Йенс вдруг заметил, что Эрика выглядела несколько иначе. Она явно предпочитала одежду, которая обнажала её прекрасные ноги, руки, ключицы и иногда даже талию, но сейчас на Ричардсон был плотный бархатный костюм, скрывающийся всё её тело, кроме, пожалуй, шеи. Йоханесс не знал, является ли это поводом для беспокойства, но слегка нахмурил брови, не желая спрашивать.

У него мучительно заболела голова от пережитого недавно. Ольсен позволил себе присесть на диван, пока Эрика что-то искала в своих ящиках. Наконец, она обратила внимание на мужчину и подошла к нему, остановив на его побледневшем лице свои глаза-кинжалы. Ричардсон не казалась преисполненной сочувствия, более того, она даже выглядела равнодушной.

t.A.T.u. — All The Things She Said

— Тебе плохо? — зачем-то спросила женщина. Йенс сжал губы от обиды. Пускай не пытается сделать вид, что ей не всё равно. Бирюзовые глаза не выражали вообще ничего. Вероятно, и разозлилась она только из-за того, что гангстеры посмели ослушаться и отойти от данного приказа. Если Ольсен на самом деле умрёт, вряд ли Эрика расстроится.

— Скоро станет лучше. Адам меня напугал, — сухо отозвался Йенс, даже не подняв на неё глаз. Сколько бы он не старался, Эрика всё равно будет смотреть так. Пустыми глазами.

— Ему не стоило лезть в наши отношения, — фыркнула Ричардсон. — Он больше не посмеет. Веришь мне?

— Верю, — буркнул себе под нос Ольсен.

— Ты чем-то недоволен? — поинтересовалась Эрика.

— Нет. Просто плохо, — отозвался Йенс. Нет никакого смысла делиться с Эрикой своими чувствами, они не должны её волновать. В конце концов, она не должна нести ответственность за то, что ему больно, за то, что ранит. Ричардсон не виновата в том, что ей насрать, это Йоханесс глупец, потому что продолжает и продолжает жить пустыми надеждами.

Он поставил локоть на ручку дивана и опёрся головой о свою руку, затем обвёл взглядом кабинет. Вдруг настигло понимание, что изменилась сегодня не только женщина, но и обстановка. На первый взгляд, всё нормально, но возле письменного стола, а скорее даже за ним, творился настоящий беспорядок. Книги из шкафа были вывернуты, листы клочками устилали пол, словно отсыревший ковёр, у окна валялась разбитая бутылка. Йенс что-то упускал из внимания, не выходило в голове собрать мозаику и понять, что произошло. Мысли путались, но Ольсен чувствовал себя тревожно.

Эрика не выглядела злой или расстроенной. Она была пустой. Как кукла в детском магазине — в красивом платье и милым личиком, но со стеклянными искусственными глазами.

— Почему этот неадекватный... так себя вёл? — тихо спросил Йенс. Может быть, между поведением Адама и беспорядком в кабинете была связь?

— Вбил себе в голову что-то, наверное, — спокойно отозвалась Эрика.

— Он говорил, что если я сделаю тебе плохо, то он сделает мне ещё хуже, — мужчина выпрямился и перевёл взгляд на всё ещё стоящую рядом Ричардсон, которая увлечённо смотрела в стену. — Я сделал тебе плохо?

Женщина скупо усмехнулась, а затем посмотрела на Йенса. Её лицо утратило равнодушное выражение и стало очень сосредоточенным и напряжённым.

— Мир не крутится вокруг тебя, Ольсен, — бросила она. — Но раз уж ты сам затронул тему, то я злюсь на тебя.

— Почему? — шёпотом спросил мужчина, чувствуя себя разбитым.

— Ты снова был с ней, — фыркнула Эрика, после чего отошла к письменному столу и залезла на него, закинув ногу на ногу.

Йоханесс моргнул несколько раз, пытаясь понять, что Ричардсон имеет ввиду, а затем больно прикусил нижнюю губу. Эльфрида. Ей не понравилось, что Ольсен провёл время с Эльфридой в баре. Мужчине не было интересно, откуда Эрика знала и что конкретно она видела, пугало лишь одно — что она думала об этом.

— Моё милое солнце, ты просила, чтобы я забрал у неё ключ — я забрал. Ты просила, чтобы я не приводил её домой — её нога после того случая не ступала у меня дома.

— Поэтому ты решил развлечься с ней в баре? — взвизгнула женщина, и Йенс с ужасом заметил, что на её бирюзовых глазах стояли слёзы.

— Я... нет! Мы просто разговаривали! И всё! — он подорвался со своего места и подошёл к Эрике, протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но женщина резко ударила его по кисти.

— Каких девушек водят в бар? Тех, с которыми на что-то надеяться! Тебе мало меня, да?! Я всё понимаю, вам ведь, мужчинам, чем больше — тем лучше! — она громко всхлипнула и вытерла слёзы с щёк рукавом пиджака. — Или ты любишь её?! А, Ольсен, ты её любишь?!

— Нет! Что ты такое говоришь? — Йенс схватил ей за запястья и положил тонкие ручки себе на щёки, а затем с громким звуком шлёпнулся на колени, теперь смотря на неё снизу-вверх с мольбой. Мужчина ощущал исключительно панический ужас, ему плевать уже было на Адама, на головную боль. Только она имела значение, только её хрупкие слёзы-драгоценные камни, стекающие по худым бледным щекам. Какой же он урод, если заставил любимую женщину плакать! — Я не люблю её. Никогда не любил, что ты такое говоришь? Прости меня, милая, пожалуйста, прости меня, — Йенс стал целовать её мягкие ладони, теперь чувствуя, как и по собственным щекам теку слёзы. — Никто для меня рядом с тобой никакого значения не имеет. Ты для меня всё, ты для меня грёбанное всё! Я люблю только тебя, Эрика, только тебя одну. Не плачь, прошу тебя, я умоляю тебя, моё солнце, только не плачь!..

В порыве эмоций Ольсен даже не заметил, как произнёс фразу, которую больше всего на свете боялся. Сейчас он смотрел в бирюзовые помутневшие от слёз глаза своей возлюбленной и не мог справиться с безумным душевным терзанием. Йенс чувствовал себя самым мерзким человеком на земле, когда её хрустальные слёзы падали на красный бархат пиджака и брюк.

— Любишь?! — закричала женщина. — Кого ты любишь?! Меня?! Да что ты знаешь обо мне вообще, Ольсен?! Я крайне удивлюсь, если ты моё второе имя знаешь. Любишь. Какая к чёрту любовь?! Ты любишь то, что ты там в своей больной голове выдумал!

— Не правда! Я люблю тебя. Только тебя! Пускай я мало о тебе знаю, но я всё отдам, чтобы узнать о тебе больше. Я приму тебя любую!

— Ты не знаешь меня, а значит, не можешь меня любить. Вы все видите во мне красивую пустышку, иногда — сильную женщину, которой хочется подчиняться, но никто из вас не знает меня настоящую, ты тоже, Ольсен. Ты не можешь любить меня, потому что ты не знаешь меня.

— Позволь мне узнать, — теперь мужчина и сам, стоят на коленях перед ней, жалко всхлипывал носом. Они глядели друг на друга и рыдали, словно маленькие дети. — Позволь мне узнать тебя настоящую. Почему ты не веришь, что я могу тебя любить?!

— Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь?! — она растёрла руками тушь, и та осталась на ей бледной коже чёрными разводами. — Как на картину в художественной галерее. А я не картина! И не произведения искусства!

— Конечно, ты не картина. Ни одна картина и ни одно произведения искусства с тобой не сравнятся, любовь моя. Меня привлекает в тебе не только твоя удивительная внешность, я хочу знать тебя всю, я хочу выучить тебя наизусть, — он поцеловал каждый пальчик на ей маленькой руке.

— Уходи, Йенс, уходи! — она заплакала ещё сильнее.

— Но почему, милая? — разбитым голосом спросил Ольсен, уткнувшись лбом в её ладони.

— Уходи. Прошу, уходи, — снова слабо попросила Эрика.

— Я не уйду, если ты не скажешь, почему я должен.

— А я не обязана тебе объяснять! — сорвалась на крик Ричардсон. Она грубо вырвала из его хватки свои руки и влепила ему бойкую пощёчину. От силы удара Ольсен даже отвернулся в сторону, из носа потекла тонкая струйка крови, и мужчина проматерился, слегка согнувшись от боли. — Уходи! Иначе пристрелю!

— Стреляй! Умереть от твоих рук — высшая награда, — он поднял на неё измученный взгляд, попутно пытаясь остановить кровь.

— Уходи! — она завизжала, но за пистолетом не потянулась. Зато стала несильно бить его по плечам, по груди и рукам, Йенс не отмахнулся ни от одного удара.

— Бей, сколько хочешь! А я всё равно буду тебя любить!

Ольсен плохо помнил, чем закончился вечер, в уме остались лишь гангстеры, которые утаскивали его в машину, покрасневшее от слёз прекрасное лицо Эрики и собственные рыдания на заднем сиденье автомобиля.

•••

Radiohead — All I Need

Мысли в голове стали вязкими и неподъёмными, тело — неповоротливым и бесполезным. Всё, что он мог — это лежать на диване и глотать от отчаяния горькое пиво. Долгожданный выходной обрушился на него катастрофой, в доме пусто и тихо, лишь стрелки старых часов издавали оглушающе громкий звук своего хода. Оливер за стенкой наверняка делает домашнее задание и попутно готовится к своему свиданию-не свиданию.

У него целая жизнь впереди, у него точно всё будет хорошо, а Йенсу остаётся лишь разлагаться в гостиной своего доме в окружении старых бутылок и клочков бумаги. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько одиноким и покинутым. Казалось бы, одиночество преследовало мужчину всю его сознательную жизнь. Он не чувствовал себя значимой частью семьи, потому что родители всегда смотрели с осуждением и, может быть, даже с отвращением. Он не заслуживал быть частью уважаемой в городке семьи Ольсенов, в итоге — всего лишь стал белой вороной, разочарованием. В семье не без урода. Он не заслуживал быть с Дортой — слишком чудесной для него девушкой, слишком приличной, слишком порядочной с, разумеется, большим будущим. Он не заслуживал влиться в это ебаное общество.

Но Йенс редко придавал этому излишнее значение. Когда-то ему хотелось стать частью чего-то более значимого, но время шло, и Ольсен уже понимал, что способен терпеть нелюбимую работу, ненавистный дом и пронзительные визжания матери. Йоханесс всю свою сознательную жизнь был чертовски одинок, но зато никто не помыкал им, как мать отцом, никто не пилил мозги, не заёбывал за лишнюю выпитую бутылку пива. Можно сказать, что Ольсен уже привык к подобному образу жизни, более того, всё же у него был Оливер — мальчик, который в нём нуждался.

Но Расмуссен подрастал. Йенс только сейчас начинал ощущать то, что, оказывается, прошло уже довольно много времени. Даже с их переезда. Ольсен хотел для сына всего самого лучшего, но мысль о том, что Олли через каких-то пару лет станет совершеннолетним, пугала до паники. Потому что потом Йенс останется совсем один. Ещё немного, и Эльфрида наверняка выйдет замуж за своего мудака, а там — и дети пойдут.

И Йоханесс останется один. В этом маленьком доме со свисающими в углах обоями, со скрипучем полом, с постоянно ломающимся телефоном. И если раньше у Ольсена был достаточно банальный план: завалить себя работой, а после работы тупо напиваться до состояния овоща, чтобы не чувствовать пустоту, то сейчас Йенс вдруг понял... что это не поможет.

Это не поможет, потому что в его дурную голову плотно въелась мечта. Просыпаться по утрам и видеть рядом на подушке разбросанные длинные волнистые волосы, которые обязательно лезут в рот, обязательно щекочут случайными касаниями плечи. Открывать шкаф и видеть висящие на вешалках рядом со своими рубашками в клетку красивые платья. Ворчать, что шкаф скоро лопнет от обилия одежды. В прихожей на полке видеть туфли на высоких каблуках. В ванной видеть расставленные тюбики с чёрт знает какими кремами, бояться до паники уронить и разбить какую-нибудь дорогую палетку. Чувствовать, как нежные маленькие руки завязывают галстук, потому что Йенс сам так и не научился. Слышать лай собак-каннибалов. Наливать чай не в одну, а в две кружки. Находить волнистые волосы в ванной, на диване, на полу — везде. Засыпать поздно ночью из-за долгих поцелуев и ласк. Просыпаться раньше, только чтобы увидеть Её безмятежное лицо.

Мечта Йоханесса была действительно несбыточной, но оттого такой мучительной и желанной. По сути, если без лирики, то его мечтой была Эрика Виттория Ричардсон. Всегда и навечно. Она — всегда бегущая вдаль, всегда вздрагивающая и вспыхивающая, стоит ему приблизиться, всегда недоступная и всегда безумно любимая. Это было даже забавно. То, как долго он сохранял полное безразличие к женскому полу, но стоило появиться Ей — и он сошёл с ума. От её бирюзовых глаз, от её рассыпанных по телу родинок, от её длинных ресниц, от её носика с небольшой горбинкой.

Глоток пива, и Йенс чувствует, как по лицу текут слёзы. Эрика больше не захочет его видеть. Он испортил всё своими собственными руками, напугал. Ричардсон не нужны были чувства мужчины. Он не оправдал ожиданий, он не оправдал её доверия, он всё испортил. Эрика наверняка запросто найдёт другого, того, кто легко справится со всеми задачами и не испортит заданный алгоритм. Йоханесс был готов пережить ещё тысячу нападений на него с оружием, миллиард её истерик, лишь бы осталась рядом.

Но этого не произойдёт.

Потому что Ольсен — не то, кто ей нужен. Ричардсон не искала любви и не искала отношений. Она изначально видела в нём исключительно возможность расслабиться и отключиться. Но Йенс жадный, и от собственной жадности его тошнит. Ему мало целовать её руки, ему мало ласкать её грудь, ему мало брать её тело, он хочет держать в руках её сердце. Даже если оно чёрное, даже если гнилое, даже если разбито на куски. Ольсен бы берёг его как самое большое сокровище, держал бы всегда при себе и ревностно защищал от всех других. Йенс вспоминал то, каким был глупым тогда, когда ощутил себя счастливчиком из-за ни к чему не обязывающей его связи с самой красивой женщиной в городе.

Мужчина хотел её. Всю и без остатка. Чтобы просыпалась по утрам только с ним, чтобы целовала только его, чтобы держала за руку и дарила ласковую улыбку — только ему.

Но Эрику обнимает муж и ещё чёрт пойми сколько долбаёбов.

И каждому, абсолютно каждому Йенс желает сдохнуть.

Эрика больше не с ним, Эрика больше не позвонит. Хочется удавиться, утопиться, напиться. Она никогда не выберет его, она никогда не улыбнётся ему с искренней нежностью и никогда не оставит поцелуй на щеке из внезапного порыва любви. Потому что ей насрать, потому что смотрела всегда сквозь, а не на него. И все надежды оказались ложными, пустыми воздушными шариками, которые так легко лопнули.

— Пап? — в комнату тихо постучали, и спустя секунду сюда вошёл Оливер.

Йоханесс пристыженно посмотрел на бутылки у дивана и тут же сил, пытаясь запихать их ногой куда-нибудь подальше.

— У тебя всё нормально? — тихо спросил Расмуссен. Мужчину уже начинал раздражать этот вопрос. Кажется, это именно он должен волноваться о сыне, а не наоборот.

— Ага. Собираешься уже?

— Ну да, через пару минут буду уже выходить, мы с Лексой договорились встретиться и зайти за Молли.

— Смотри, чтобы девчонки не подрались, — попытался пошутить Йенс, после чего хрипло раскашлялся.

— Папа! — смущённо воскликнул Олли.

— Ладно-ладно, больше не буду. В девять чтобы был дома, понятно? — он попытался придать голосу строгости.

— Хорошо. Я пошёл?

Йоханесс поднялся с дивана и подошёл к сыну, приобнял его за плечи и повёл в сторону прихожей.

— Провожу тебя хоть. Деньги взял?

— Взял, — кивнул мальчик, после чего принялся натягивать ботинки на ноги.

— Угости девчонок мороженым каким-нибудь... им такое нравится. Хотя холодно... может, сладкой ватой лучше? Короче, разберёшься. Но угости.

— Хорошо, папа, — вздохнул Оливер, выпрямляясь и надевая куртку.

— И с курткой распахнутой не ходи, — Йенс одним резким движением застегнул молнию на куртке сына. — Заболеешь ещё.

— Хорошо, папа, — снова повторил мальчик. — Я пошёл.

— Давай-давай, иди. Проведи хорошо время.

Мужчина потрепал тёмную макушку Оливера, из-за чего мальчик недовольно фыркнул. Наверняка укладывал это воронье гнездо тысячу лет. Йенс тихо усмехнулся, наблюдая за тем, как сын быстрым шагом отдаляется от дома. Он простоял несколько минут на крыльце, наблюдая за высоким силуэтом, после чего тяжело вздохнул и закрыл дверь.

Почему ты не мог остаться тем милым пятилетним мальчиком, который с восторгом учился читать по слогам и от счастья прыгал на руки за каждую купленную игрушку?

•••

— Ты точно не против, что Молли пойдёт с нами? — смущённо заламывая пальцы на руках, спрашивает Оливер.

Они с Лексой вдвоём идут по тротуару, держась друг к другу слишком близко. До дома Молли ещё несколько улиц, и Расмуссен немного переживает из-за того, что заблудятся, ведь он никогда ещё не был в гостях у Фостер и даже не провожал её до крыльца. Лекса же выглядит очень самоуверенно, кажется, что её сердце вообще ничто не тревожит.

Хотя, конечно, Олли сомневается. Подруга ни слова против не сказала их поездки в парк аттракционов втроем, но на каком-то подсознательном уровне мальчик чувствовал, что что-то не так. Недоумевающий взгляд отца и его сомнительные шутки тоже не вселяли уверенности.

— Конечно. Если бы не я, то ты бы никогда не созрел провести время с Молли. Не бойся, я дам вам немного времени наедине, — хихикнула Лекса, игриво стукнув кулаком в плечо Оливера.

— Не нужно! Я не хочу, чтобы ты уходила куда-то. Да, Молли мне... н-н-нравится, но ты... ты моя подруга! И я хочу, чтобы и вы тоже поладили, — с мнимой настойчивостью произнёс юноша.

Лекса прыснула со смеха.

— Такой ты забавный, Олли, — она чуть ускорилась, вприпрыжку побежав вперёд. — Не отставай! Опоздаем.

Расмуссену только и оставалось, что броситься за ней вслед. Лекса казалась чрезмерно энергичной и, вероятно, была настроена на крайне продуктивное проведение времени в парке аттракционов. Оливеру становилось страшно, когда он представлял, куда подруга может его затащить.

А ещё Лекса выглядела сегодня очень хорошо. В смысле, она, конечно, и так всегда была неимоверной красавицей и даже пользовалась спросом у парней, но сегодня она выглядела по-особенному. Может, потому что Олли в целом редко видел её вне школы или вне работы. Например, сегодня на Лексе было короткое чёрное платье на тонких лямках с бантиками. Девушка платья носила крайне редко, наверное, считала не очень удобными. Но Оливер с удивлением осознал, что ей вообще-то очень идёт. На ногах — тёмные колготки и массивные ботинки на толстой подошве — вот это уже было очень в стиле Лексы. Длинная кожаная куртка с пушистым мехом едва висела на плечах, и Олли сначала переживал, что девушка замерзнет, если не застегнётся. Но разве может солнце замерзнуть?

Сам Оливер в своей повседневной одежде казался самому себе блёклым, но у него не было ни красивого свитера, ни дорогого пальто, ни блестящих новеньких туфлей. Людям, что ни скажи, был важен внешний вид, и мальчик боялся, что его облик совсем не соответствует красивым девушкам рядом.

Так, играя в догонялки и пихаясь, они дошли до небольшого домика, окруженного бежевым забором. У двери весела табличка с номером — десятый по счёту.

— Следует постучаться? — тихо спросил Оливер у Лексы, которая с большим интересом разглядывала то, что виднелось сквозь забор.

— Следует. Иди, — девушка пихнула парня в сторону двери и снова засмеялась. — Познакомься с родителями своей будущей жены!

Расмуссен недовольно нахмурился, стремительно краснея, но всё же, набрав воздуха в лёгкие, подошёл к дому. Было страшно до безумия. Что будет, если дверь откроет кто-нибудь из её родителей? Как нужно будет представляться? Что говорить? Что вообще Молли сказала своей семье?

— Стучи-и-ись! — закричала Лекса за спиной. — Трусишка!

Олли, наконец, постучал в дверь цвета застывшей карамели. Спустя время раздались шаги и, наконец, на пороге показалась девушка удивительной красоты.

Молли смущённо улыбнулась и отвела взгляд, почувствовав на себе ошарашенный взгляд юноши. Её белоснежные пухлые щёчки замерцали лёгким румянцем. Накрашенные длинные ресницы чуть опустились вниз, словно стыдливо прикрывая блеск больших медовых глаз. Тёмные волосы были убраны назад и закреплены косичками, но некоторые пряди всё равно выбивались из причёски и плавно качались на ветру. На макушке девушки была повязана красивым шейным бантом розовая шляпка. Сама она была одета в длинное струящееся платье пудрового цвета, в котором походила на настоящую принцессу. На тонкие плечи была накинута лишь белая вязаная кофта.

Оливер, как бы ни старался, не мог оторвать взгляда от персиковых улыбающихся губ, совсем немного сверкающих.

— Привет, Олли, — тихо произнесла девушка.

— П... п-привет, — отозвался Расмуссен, проглотив застрявший в горле комок. — П-пойдём?

Молли робко кивнула головой и вышла из дома, закрыв за собой входную дверь, после чего встала возле юноши и, на мгновение задумавшись, взяла его за руку, после чего повела к выходу из садового участка к ожидающих их Лексе. Оливер просто позволял вести себя, он ощущал себя так, словно находится не на улице холодной осенью в американском городке Детройт, а на самых настоящих Небесах, где мимо беззаботно пробегают крылатые ангелы, где кругом тепло, светло, где достаточно лишь вытянуть руку, чтобы поймать пушистое облако. Молли держала его за руку, и хоть её кожа была спрятала под бархатной тканью перчатки, Оливер всё равно был счастлив. Сейчас, вероятно, они были похожи на настоящую пару.

Как много прохожих, взглянув на них, действительно подумают, что они встречаются, что эта маленькая чудесная принцесса — девушка Оливера? Его робкая аккуратная Молли в миленьком платье нежно держала его за руку и ярко улыбалась, словно действительно была счастлива находиться с таким непутёвым и блёклым парнем.

— Приветик, красотка, — Лекса помахала им рукой. — Ты не замерзнешь в такой кофточке?

Волнения о том, что подруге будет некомфортно в обществе Молли, рассеялись, потому что рядом с Фостер Оливер вообще не мог думать ни о чём, кроме её мягких щёк, красивых блестящих губ и больших глаз.

— Здравствуй, Лекса. Не замерзну, — она нежно улыбнулась, снова посмотрев на юношу рядом, и Оливер покраснел ещё сильнее, но разорвать зрительный контакт не смог.

— Тогда пошлите, голубки.

— Лекса! — смущённо шикнул Расмуссен.

Всё время их маленького путешествия в парк аттракционов Оливер держал Молли за руку. По его сердцу разливалось мягкое тепло, и он улыбался, словно дурачок, лишь в пол уха слушая бесконечную болтовню Лексы о том, куда им обязательно следует сходить.

Парк аттракционов поражал своими масштабами, и Оливеру стало слегка некомфортно из-за большого количества людей. Дети кричали и носились туда-сюда, таская своих родителей в следующее запланированное ими места. Отовсюду раздавались разные запахи: сладкая вата, попкорн, хот-доги — то, что Оливер пробовал лишь в глубоком детстве и то, что казалось чужим и манящим. Высоко-высоко над головой медленно крутилось разноцветное колесо обозрения, где-то рядом проехала вагонетка американских горок с визжащими на ней людьми.

— Вот туда и пойдём! — воскликнула Лекса, указав пальцем на закрученные американские горки, несущиеся с безумной скоростью по кольцам и горкам из рельсов.

— Это разве не опасно? — неуверенно спросил Оливер, с испугом наблюдая за бледными лицами выходящих из аттракциона людей.

— Тебе понравится, уверяю, — хихикнула Лекса. — Пойдём, ну, мы же сюда не просто смотреть пришли!

— Молли, ты как? — поинтересовался Расмуссен, переведя взгляд на девочку.

— Идите, если хотите. Я подожду, — тихо произнесла Фостер.

— Да ладно, тебе понравится! — встряла Лекса. — Почему не хочешь?

— Не хочу и всё. Я подожду вас на скамейке, — девочка уверенным шагом направилась к одной из стоящих рядом со входом в аттракцион лавочек. — Я лучше потом с вами схожу на какой-нибудь более спокойный аттракцион, ладно? Я немного боюсь высоты, — смягчила голос Молли, расположившись на скамейке.

— Без проблем.

Не дав Оливеру обдумать сказанные его возлюбленной слова, Лекса взяла его под локоть и потащила на американские горки, чтобы поскорее занять очередь в длинной толпе желающих.

— Мы точно правильно поступаем? — неуверенно спросил мальчик.

— Не заставлять же её? — фыркнула Лекса. — Она же сказала, что высоты боится. В следующий раз пойдём на какой-нибудь более спокойный аттракцион, но на американских горках ты обязан побывать.

Американские горки оказались самым шокирующим для Оливера открытием. Его сердце то останавливалось, то начинало биться во много раз, а конечности, сжимающие ручки, окоченели. Лекса, сидящая рядом, чувствовала себя прекрасно: она громко оглушающее визжала и громко смеялась, когда Олли от страха закрывал глаза, когда вагонетка вдруг переворачивалась вверх тормашками. Несмотря на то, Расмуссен осознал, что точно сходил бы на этот аттракцион ещё раз.

— Как ты смешно пискнул, когда вагонетка поехала вниз, — смеялась Лекса, когда они оба вышли с аттракциона. Оливер боялся, что грохнется, поэтому девушка держала его под локоть, словно бы смогла поймать в случае чего.

— Это было... страшно, — прохрипел мальчик в ответ.

Молли коротко улыбнулась, когда увидела парня и девушку на горизонте.

— Ну как? — требовательно спросила она.

— Круто! — взвизгнула Лекса.

— Мне понравилось, — кивнул головой Оливер.

Фостер почему-то недовольно нахмурилась, но её глаза словно бы что-то отыскали на нарисованной на большой табличке карте, и девочка, схватив Расмуссена за руку и вырвав из хватки Лексы, потащила его за собой. Она подошла к карте и тыкнула пальцем в место под названием «Карусель».

— Сюда хочу.

Лекса прокомментировала аттракцион, как «очень скучный и детский», но Молли, конечно, это не остановило. Оливер купил билетики, не позволив подруге «платить» ещё и за Фостер, после чего они вместе забрались на огромную мерцающую карусель. Она была не совсем уж детской, да даже если и детской — главное, чтобы Молли была довольна. Разукрашенные животные кружились по кругу, и девочка и мальчик залезли на двух лошадок, которые кружили рядом друг с другом.

Карусель была достаточно спокойной, иногда чуть-чуть ускорялась, иногда замедлялась, при этом животные сами по себе слегка покачивались вверх-вниз. Играла ненавязчивая мелодия, мерцали огоньки.

— Олли, я очень рада, что мы проводим время вместе вне школы, — повернув голову в сторону юноши, улыбнулась Молли.

— Я... т-тоже! — уверенно воскликнул Оливер.

— Ты бы хотел, чтобы мы почаще куда-нибудь выбирались?

— Конечно. Куда бы ты хотела?

— Мне это совсем не принципиально. Для меня главное, чтобы мы были вдвоём, — она широко улыбнулась.

Расмуссен задумался. Она намекала на то, что в следующий раз хочет пойти куда-нибудь без Лексы, то есть только вдвоём? Это звучало весьма логично, ведь не всю жизнь же им втроем ходить. Оливер кинул быстрый взгляд на стоящую у дерева спиной к карусели одинокую фигуру подруги. Не станет ли для неё это поводом для волнения? Ведь с самой Лексой юноша тоже проводил вне школы не слишком много времени, разве что на работе.

Следующим пунктом назначения стали ларьки с едой.

— Я оплачу всё, что вы хотите, — серьёзным тоном произнёс Оливер, когда обе девочки стали изучать ассортимент.

— Олли, ты настоящий рыцарь! — воодушевленно ахнула Молли.

— Тебе не стоит, я и сама могу, — с сомнением произнесла Лекса, бросив на парня обеспокоенный взгляд. Расмуссен улыбнулся, чувствуя её заботу.

— Нет-нет, я всё оплачу.

Молли, стоило её разглядеть сахарную вату, тут же потянула Оливера к ней. Её глаза загорелись, словно она увидела самое настоящее чудо. Расмуссен не удержался и хихикнул, наблюдая за девушкой, но, конечно, купил ей розовой сахарной ваты — под цвет её платья. Оливер и Лекса же взяли по хот-догу с разными соусами, потом юноша купил каждому по молочному коктейлю.

— Как тебе сахарная вата, Молли? — ласково спросил юноша, когда все трое уселись за небольшой столик: Оливер и Молли рядом, а Лекса напротив.

— Вкусно! — воскликнула девочка. К её пальцам прилип сахар, к щекам тоже, и она одновременно пыталась есть свою сахарную вату, и убирать сахар. Оливер с широкой улыбкой наблюдал за этим чудом и иногда тихонько хихикал, явно восторженный очаровательной картиной.

— А чего ты сам не ешь? — спросила Лекса, которая огромными кусками поглощала свой хот-дог. Расмуссен перевёл на неё взгляд и тихо хихикнул. — Хочешь, дам тебе свой попробовать? — она вытянула вперёд свою еду Оливеру.

Юноша принял хот-дог и в ответ протянул девушке свой. Так они попробовали оба вкуса, после чего снова поменялись обратно. Молли наблюдала за этой картиной с искренним ужасом, после чего, отведя взгляд, поспешно дожевала свою сладкую вату и съежилась.

— Ты чего? — спросил юноша.

— Кажется, я замерзла, — тихо пробормотала Фостер.

— Молли! — ахнула Лекса. — Нечего гулять в ноябре в одной вязаной кофточке.

Она что-то смущённо пробубнила себе под нос, пока Расмуссен уже стаскивал с себя свою куртку, чтобы бережно набросить её на плечи Молли. Куртка для неё была просто огромной, казалось, что Фостер в ней может утонуть, и Оливеру показалось это очаровательным. Девочка же вдруг расцвела и начала широко улыбаться.

— Спасибо, мой рыцарь!

После перекуса они посетили ещё несколько аттракционов. От дома ужасов Лекса и Оливер оказались в восторге, а Молли постоянно пищала и жалась к парню, пытаясь спрятаться в его руках, а на колесо обозрения, как и следовало ожидать, Фостер не захотела идти.

— Оттуда такой вид открывается! Целый Детройт почти виден! И столько фонарей. Ну правда, это было бы лучшее завершение вечера.

Уже начало стремительно темнеть, и кругом зажгли фонари. Самое колесо обозрения тоже сверкало в кромешной темноте.

— Я вас подожду, — тихо произнесла Молли, прижимая к груди плюшевую игрушку, которую для неё выиграл в тире Оливер. Игрушка была, правда, очень маленькой, но, кажется, ей всё равно нравилось.

Оливер и Лекса залезли в кабинку, и юноша с восторгом наблюдал за тем, каким маленьким становится город по мере увеличения высоты. Стоило подняться ещё выше, и воздух стал холоднее.

— Я не подумала, что ты можешь замёрзнуть без куртки, — цокнула языком подруга, после чего придвинулась ближе и прижалась плечом к плечу. — Может, хоть так тебе немного тепла перейдёт.

Юноша мягко улыбнулся, любуясь тем, как на ветерке короткие кудряшки Лексы слегка подрагивали. Огоньки высоких зданий мерцали под ногами, и было невозможно оторвать от этой удивительной картины взгляда. Было совсем не странно, что предложения руки и сердца часто совершали именно на колесе обозрения. Может, Оливер бы тоже так сделал когда-нибудь.

Хотя стоп. Молли же боится высоты.

— Надеюсь, мой будущий муж сделает мне предложение на колесе обозрения, — вдруг произнесла Лекса, и Расмуссен ошарашенно перевёл на неё взгляд. Как так вышло, что думали об одном и том же?

Он очень долго смотрел на девушку, пока в голове со странным скрежетом двигались шестеренки. Оливер не мог объяснить своего состояния, но чувствовал покалывание в области груди. Молли правда была той девушкой, с которой он хотел встретить старость? Кажется, они были слишком разными, не было ни одного общего увеличения, многие вещи, удивляющие Оливера, отталкивали Фостер.

Да и казалась она... такой хрупкой, маленькой, словно ей нужна была постоянная защита. Расмуссен не был уверен, что сможет её защитить, более того, он был не уверен, что ему самому не нужна защита с его трусостью, слабостью и никчёмностью.

С Лексой было просто. С ней даже молчать было просто, а темы разговора находились сами собой, не нужно было ничего придумывать. С Молли юноша такого не ощущал. Возможно, если бы с ними рядом сегодня не было Лексы, то этот день не был бы таким интересным.

Когда кабинка спустилась вниз, Оливер и Лекса выбрались наружу и тут же нашли закутавшуюся в куртку мальчика Молли. Далее было принято решение отправиться домой.

Они болтали почти всю дорогу до дома, обсуждая прошедший день, немного уставшие, но, конечно, очень радостные из-за того, что наконец-то куда-то выбрались.

— Спасибо, что проводили меня! — сказала Молли, когда все трое остановились у её дома. — И спасибо за хороший денёк, — они мило улыбнулась.

— О, и тебе спасибо, — хмыкнула Лекса, — о... кстати... мне нужно отойти. В общем, сейчас вернусь.

Она подмигнула Оливеру и действительно отошла в сторонку — куда-то за деревья.

— Как у тебя понимающая подруга, — хитро прищурилась Фостер.

— Что ты имеешь ввиду? — растерянно спросил Расмуссен, не понимая, почему Лекса их решила бросить.

Молли тихо хихикнула, после чего подошла к юноше и, привстав на носочки, аккуратно чмокнула его в щёку. А затем тут же удрала домой.

•••

Йенс никогда не считал себя тревожным родителем, потому что сам в детстве вёл себя далеко не как самый образцовый ребёнок. Сбегал из дома ночью, пил, курил, встречался с девушками, не учился и не слушался. Ну и огрызался, конечно. Благодаря этому детству Йоханесс, конечно, хорошим человеком не вырос, но, во всяком случае, понимал, что не имеет никакого права быть слишком строгим со своим сыном — он слишком плохой пример для того, чтобы учить правильному поведению.

Но оказалось, что ждать девяти часов вечера — это адская мука. Каждая минута тянулась целую вечность, а в идиотской слегка пьяной голове рисовались картинки, в которых Оливер сел не на тот автобус и уехал хуй знает куда, в которых какой-нибудь мудак доебался до детей и причинил им боль, в которых со сраным парком аттракционов что-нибудь случилось. Это здорово и замечательно, что мальчик нашёл себе друзей и решил куда-то выбраться, но... блядь, кажется, в глаза Йенса этому ребёнку всегда будет пять.

И Ольсен понимал, что это неправильно. Его ведь самого бесило, когда мать пыталась контролировать каждый шаг в редких попытках перевоспитать. Так нельзя, так не поступают хорошие родители, а Йенс ведь отчаянно пытался им быть.

И всё же, когда, наконец, наступило девять часов, мужчина испытал и тревогу, и облегчение. Этот мальчишка должен явиться с минуты на минуту, но... время продолжало идти. А Оливер всё отсутствовал. Сначала Йенс пытался себя успокаивать, ведь всё на свете могло произойти: автобус задержался, забыл проверить время. С другой стороны, сын всегда был ребёнком крайне ответственным, он хорошо учился в школе, выполнял домашние задания вовремя и никогда не был причиной стыда Ольсена на родительских собраниях.

Его всё не было.

Ни через десять минут, ни через двадцать, ни через блядские полчаса.

Вскоре паника начала побеждать здравый рассудок. В конце концов, Детройт — ебучий криминальный город, тут на каждом углу какие-то гангстеры, маньяки и прочие кровожадные монстры. А на выходных активизируется ещё и всякий сброд типа Энтони Купера — наркоманы и алкоголи сраные. Может, сразу в полицию позвонить? Хотя в Детройте, наверное, всю полицию на хую вертели.

Так. Номера. Оливер дал отцу номера телефонов родителей своих подруг, правда, не потрудился сказать как к ним обращаться, но не это главное. Ольсен метнулся к кофейному столику в своей комнате и среди обрывков бумаг выудил нужную. Всего было два номера, так что у Йенса целых две попытки найти своего сына.

Он подошёл к телефону и набрал первый из списка. Ответили не сразу.

— Добрый вечер! Извините за беспокойство, мой сын, Оливер, сегодня ушёл гулять с вашей дочерью. Не могли бы вы сказать, ваша дочь уже вернулась? А то Оливера ещё нет, начинаю волноваться, — выпалил Йенс.

— Что? — сдавленно ахнул женский голос, и Ольсен почувствовал, как по коже поползли мурашки. — Твой сын? Моя дочь? Quanto ti odio, Йоханесс Ольсен!

Как же я тебя ненавижу; итальянский язык