Под властью отчаяния. Химера

Я расскажу тебе о тьме внутри.
Продолжишь на меня смотреть ты, как на солнце?

© Александр Ермаков

Melanie Martinez ― Play Date

Молли нравились конфеты в форме сердечек в розовой обёртке. Оливер знал это лучше всех остальных, поэтому с самых первых полученных денег, вопреки данным себе клятвам, мальчик направился в магазин именно за ними. Он решил, что будет откладывать некоторую сумму денег в одном из учебников, чтобы в нужный случай вытащить деньги и отдать их отцу. Пока что обстановка дома казалась весьма тихой и спокойной, но Оливер прекрасно понимал, что это может быть и затишьем перед бурей, поэтому точно решил для себя, что продолжил работать. Разумеется, в тайне (что было организовать крайне просто из-за того, что отец сам ночью часто куда-то сваливал, а в другие дни засыпал крепким сном, умотанный после работы).

В общем, Молли нравились конфеты в форме сердечек в розовой обёртке. И прямо сейчас, придя в школу раньше остальных детей и внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не столкнуться со шпионом, Оливер аккуратно раскладывал их на полочке в шкафчике девочки. Дверца её шкафчика уже давно была сломала, и Фостер закрывала его с помощью обычной резинки для волос. Она не хранила там ничего ценного, поэтому не сильно волновалась из-за этой мелочи. Впрочем, подобная мелочь для Оливера оказалась крайне ценной.

Решиться подойти и поговорить он никак не мог. После того случая, когда Расмуссену пришлось отменить встречу с Молли из-за ссоры с Лексой, никак не удавалось нормально поговорить. Общение ограничивалось лишь неловким «приветом». Оливера к Молли тянуло, да и в груди зарождалось колючее чувство зависти, когда юноши и девушки вокруг за руку уходили из школы и обнимались на переменах. Не трудно догадаться, что у Расмуссена отношений никогда не было, он и знал-то о том, что это такое, только благодаря книгам. Отец, разумеется, никакого здорового примера не подавал. С детства Олли был окружен сухой любовью, а хотелось ласки, хотелось трепета в сердце и нежной заботы. Если бы мальчика спросили, о чём он мечтает больше — об отношениях или о том, чтобы у него была мама, Оливер не смог бы ответить.

— Мистер Расмуссен, мне придётся позвонить в полицию, — раздался рядом с ухом строгий женский голос, и юноша резко вздрогнул, одним движением закрыв шкафчик.

Он, словно ошпаренный, отпрыгнул от места своего преступления, с бешено стучащим в груди сердцем понимая то, насколько сильно влип. Звонкий женский голосок задорно рассмеялся — так льётся река ранней весной, — и Оливер недовольно фыркнул. Это была Лекса. Видимо, решила подшутить.

— Не обязательно было так пугать, — обиженно пробубнил юноша.

— Знаю-знаю, но ты так смешно трясся и оглядывался по сторонам. Шпионом тебе не стать, Олли, — хихикнула Лекса.

Подруга выглядела очень довольной. Улыбалась во весь рот, обнажив слегка заострённый правый клык — мальчику почему-то очень нравилась в ней эта деталька. Ослепительная, как яркое солнце после недели затянувшихся дождей. Оливер невольно начал улыбаться сам. Лекса своими руками умела раздвигать в стороны любые тучи, даже грозовые, чтобы выпустить из темницы ласковые солнечные лучи. Правда, когда взгляд подруги остановился на шкафчике Молли, она вдруг стала какой-то не слишком довольной.

— Мило, — сухо прокомментировала она. — Любимые конфеты твоей подружки?

— Ну мы же получили немного денег, — смущённо отозвался Оливер, опустив голову вниз. — Ты не подумай! Я не растратил всё впустую, я всё сохранил, чтобы потом отдать папе. Просто... потратил совсем немного...

— Да ладно тебе, — девушка театрально рассмеялась и больно похлопала юношу по плечу. — Я же не твоя мама, чтобы ты передо мной оправдывался.

Что-то в поведении подруги Оливеру показалось странным, но, глядя в её голубые сверкающие глаза, похожие на горящие в небе звёзды, юноша никак не мог обнаружить подвох.

— Ты не передумал? Деньги не возьмешь? — спросила Лекса, и Расмуссен тихо вздохнул. Она почему-то решила, что обязана помочь и отдать всё до последней капли Оливеру, но мальчик не видел в этом необходимости, упорно не поддаваясь на уговоры.

— Лекса, спасибо тебе огромное. Но я даже не знаю, нужны ли они вообще. В смысле, деньги... всегда нужны, да, но, мне кажется, они уже решили что-то с этим дурацким долгом.

— Ну, будем надеяться, — хмыкнула Лекса. — Тогда так поступим. Нам нужно отметить наши первые успехи, Олли! Поехали в парк аттракционов на выходных?

Расмуссен от удивления даже ойкнул. Парк... аттракционов? В голове остались смутные воспоминания, как отец водил кататься на каруселях мальчика в Дании. Это было так давно, что Олли уже не помнит деталей. Разумеется, в Детройте в парке аттракционов они не были ни разу. Мальчик вообще, когда отец предлагал сходить куда-нибудь, купить мороженое или сладкое, говорил, строя честные глаза, что уже вырос. Ему это всё не интересно. Йоханесс предпочитал ворчать о том, что современным детям никак невозможно угодить. Оливер безмерно ценил попытки отца его порадовать, но, будучи уже взрослым юношей, понимал, что всё на свете стоит денег. Пускай лучше папа думает, что его сыну действительно невозможно угодить, что ни сладким, ни игрушками, ни парком аттракционов его уже не возьмёшь, чем тратит деньги, отложенные на свои лекарства.

Тем более, он всё равно умудрялся это делать.

И Оливер безмерно хотел отблагодарить папу за всё. Он так привык к тому, что с детства каждый его каприз выполнялся, что иногда даже не обращал внимания. Бабушка и дедушка ко всем желаниям нежданного внука относились скептически, здраво оценивая, действительно нужна ли ему новая игрушка, или он может поиграть с палкой, найденной на улице. Йоханесс никогда не думал. Он просто видел заинтересованный взгляд сына на какой-нибудь машинке в магазине, и покупал. Потом выслушивал нотации бабушки, но умело пропускал их мимо ушей. Оливер всегда знал, что не был желанным ребёнком, но тёплый взгляд отца, его хриплый голос, читающий сказку на ночь, редкие, но крепкие объятия, забота заставляли мальчика верить, что папа хотел, чтобы у него был сын. Именно такой — непутёвый, робкий, неловкий. Именно Оливер, носящий чужую фамилию матери, которую никогда не видел.

Рождество было не за горами, и мальчик пришёл к выводу, что если деньги не потребуются на оплату долга, то он обязательно приготовит подарки папе, Эльфриде, дяде Гловеру, Лексе и Молли. Потому что Оливер тоже хотел быть полезным, он тоже хотел, чтобы люди улыбались, когда вспоминали его.

— Я бы с радостью, но я хотел бы оставить деньги для рождественских подарков, — смущённо отозвался Оливер. — Давай просто погуляем?

— Не глупи. Я бы не стала тебя звать впустую транжирить деньги, зная, что у тебя с ними проблемы, — закатила глаза Лекса. — Мы на прошлых выходных ходили туда с папой. Там так классно! А ещё папа просчитался с билетиками, переоценил мои возможности, — они хихикнула, — купил слишком много, в общем. Так что осталась ещё це-е-елая гора! В жизни не истрачу одна. Поможешь?

Самоотверженность и щедрость Лексы иногда выбивали Оливера из колеи. Иногда казалось, что она готова поделиться всем на свете со своими близкими, лишь бы те были счастливы. Расмуссен не устанет повторять: он искренне восхищался этой девушкой. Мальчик смутно представлял, каково это — жить в денежном достатке, ходить на выходных в кафе-мороженое, на аттракционы, в зоопарк. Лексе всё это было доступно, но, несмотря ни на что, сердце её оставалось добрым и любящим. Она умела и хотела делиться. Казалось, что вся эта роскошь и не нужна вовсе девушке, если её нельзя подарить кому-нибудь ещё.

— Олли, ну же, — она легонько пнула мальчика локтем в бок. — Даже папе понравилось. А ты же, ну, — она огляделась и слегка понизила голос, — ты же знаешь, кто он. Верещал на американских горках, словно резанный. Олли! Я хочу увидеть, как верещать будешь ты!

Расмуссен смущённо потупил взгляд. После таких уговоров отказываться уже совестно. А что сказать отцу? Что просто пошёл гулять, чтобы не заставлять его волноваться?

— Мне неловко, — пробубнил Оливер.

— Прекрати! Ты мой лучший друг, и я хочу провести с тобой время! Ве-се-ло!

Её улыбка снова стала правильной — яркой и солнечной, какой она бывала обычно. Залюбовавшись на это восьмое чудо света, Оливер даже не заметил, как робко кивнул головой. Когда Лекса так улыбается, Расмуссен может согласиться на всё, что угодно.

— Круто! Олли, я тебе обещаю, тебе понравится, ты не пожалеешь! — девушка на радостях сжала друга в крепких объятиях, и тот испуганно пискнул в ответ, пытаясь выкарабкаться. Лекса лишь смеялась и сжимала его ещё сильнее, словно хотела задушить.

Расмуссен никогда не переживал о том, что может пожалеть. Он волновался лишь из-за того, что пожалеть может сама Лекса. Когда она поймёт, что в Оливере нет ничего особенного? Неужели не видит, что иногда без чужой помощи он даже слова сказать не может — настолько теряется? Когда розовые очки спадут с её прекрасного носика, и Лекса поймёт, что заслуживает рядом с собой другого друга? Прекрасного, храброго, смелого, с которым будет действительно интересно. Который не будет бояться идти на все её маленькие авантюры, который не будет таким скучным, как Оливер. Расмуссен до сих пор не понимал, каким образом подружился с Лексой — с этой крутой яркой девчонкой. С Молли было просто — мягкая, робкая, покладистая. Она напоминала брошенного на улицу под дождь котёнка. Достаточно всего лишь отогреть, чтобы ты в крошечных глазках теперь стал героем. Лекса же сама по себе и есть герой, и никакой Супермен ей был не нужен. А если ей не нужен даже Супермен, то нафига Оливер?

— Извините, что помешала, но можно я пройду к своему шкафчику?

Лекса, наконец, отпустила Расмуссена, а тот сделал большой шаг в сторону, уступая дорогу подошедшей Молли. За разговором он даже позабыл о своём глупом плане с конфетами. Захотелось исчезнуть, спрятаться, удрать. Но если Расмуссен прямо сейчас бросится наутёк, то Фостер точно поймёт, кто подложил конфетки. Оставалось лишь героически принять свою судьбу, пытаясь состроить равнодушное лицо. Впрочем, Оливер не умел, потому что по его красным щекам всегда можно было прочитать всё, что угодно. Юноша с ужасом во взгляде наблюдал за тем, как Молли отвязывает резинку для волос от ручки и распахивает дверцу. Затем слегка привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до верхней полки за карандашами, и тут же вновь опускается на полную стопу. В её глазах непонимание и даже лёгкий испуг, но затем он сменяется на удивление, а ещё через пару мгновений нежные молочные щёки начинают алеть. Молли выуживает с верхней полки одну из конфет в форме сердечек, открывает из фантика и с запихивает в рот целиком. На её миленьком лице — блаженство и наслаждение, и губы Оливера трогает тень улыбки. Нет, нельзя. Он заставляет себя отвернуться, корча незаинтересованный вид. Ссора старшеклассников возле окошка явно очаровательнее, чем стоящая рядом Фостер. Сто процентов.

— Это мои любимые, — лепечет Молли. Оливер всё ещё делает вид, что сосредоточен на том, почему тот парень в красном свитере вчера гулял с другой девушкой, а не с той, что в белом платье. — Олли, это ведь ты их положил?

— Что? — тянет парень в ответ на вопрос, переведя взгляд на Молли. Девочка смотрит на него с надеждой в глазах. Наверняка уже обо всём догадалась, просто ждёт подтверждение. Расмуссен чувствует, как горят его щёки, наверняка со стороны он и вовсе похож на варёного рака. Сердце в груди бьётся как бешеное, и Оливеру требуется несколько долгих минут, чтобы составить в своей голове подходящий ответ. — Нет, извини, я не знаю, кто это сделал.

Кажется, получилось даже правдоподобно. Ни разу не заикнулся. Оливер и под дулом пистолета не признается!

— А, ладно, прости, — разочарованно мямлит Фостер, опуская взгляд. Она расстроилась? Быть такого не может...

— Олли, хватит притворяться, — вдруг встревает Лекса, которая всё это время просто тихонечко наблюдала за разговором. Её лицо похоже на фарфоровую маску — ни за что не угадаешь, о чём думает. Кажется излишне спокойной и сдержанной. Она мягко хлопает Молли по плечу, привлекая её внимание. Девочка недовольно хмурит брови. — Это он тебе конфеты подложил, а теперь притворяется, что нет, потому что стеснительный до невозможного.

— Лекса! — испуганно пищит Расмуссен.

У него сердце в груди замирает от ужаса. Ну зачем сказала?! Оливер прячет лицо в ладонях, даже не смея посмотреть на Молли — вдруг её прекрасные губки сожмутся в тонкую полосу отвращения? Нет, Расмуссен этого не переживёт! Он поворачивается, собираясь поскорее исчезнуть из коридора, но тут маленькая рука ложится на его плечо, несильно сжимая. Это точно не ладонь Лексы. У неё длинные пальцы и крепкая хватка. Неужели... Молли? Оливер замирает, словно пронзённый ударом молнии.

— Олли, спасибо, — мягко лепечет девочка. Её голос полон нежности и ласки. Неужели... ей понравилось? Неужели... Лекса своим прямолинейным поступком сейчас помогла ему продвинуться на шажок вперёд?

Оливер неуверенно отнимает руки от лица и опускает взгляд на Фостер. Она действительно светится, как зажжённая в тёмном коридоре лампочка.

— Н-не з-за ч-что, — отзывается юноша.

— Как ты узнал, что это мои любимые конфеты?

— З-замет-тил, ч-что ты с-собой в школу их ч-ч-часто берёшь, — юноша растерянно тупит взгляд. Её маленькая ручка всё ещё сжимает его плечо.

— Это очень мило, — Молли тихо хихикает. — Мне очень приятно. Спасибо!

— Н-н-ну ладно, я п-п-пойду, скоро урок, — пробормотал Оливер, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и у него из ушей повалит дым. Но Фостер не убрала руку с его плеча, словно всё ещё не собиралась отпускать.

— Олли, а что ты делаешь на выходных? — вдруг спросила девочка.

В этот момент Расмуссен окончательно потерял способность нормально говорить. Да что там говорить! Он мыслить разучился вообще. Всё, что отныне мог делать Оливер, — это просто стоять на месте и тупым взглядом смотреть на Молли, беспомощно моргая глазами. Он никогда не думал, что их отношения могут зайти настолько далеко. Даже та попытка помочь Фостер с литературой ведь оказалась провальной.

— Олли на выходных вместе со мной идет в парк аттракционов, — снова влезает в разговор Лекса. Она говорит совершенно спокойно, но всё же с её тоном снова что-то не так. Молли переводит на неё взгляд, который тут же перестаёт быть нежным и ласковым. Она словно чем-то недовольна.

— Парк аттракционов? Как здорово, я давно не была в парке аттракционов, — сладким голосом лепечет Фостер, снова переводит взгляд на Оливера, снова её глаза теплеют. Ей в зрачки словно засыпали розовых блёсток. — Олли, а можно я пойду с вами? — теперь её голосок и вовсе напоминает сахарную вату. Такую воздушную и сладкую, на языке — сахар, который стремительно тает во рту.

В общем, Оливер окончательно пришёл к выводу, что некоторые девушки из его окружения определенно имеют над ним некоторую власть. Достаточно лишь улыбнуться и мягко попросить, чтобы мальчик бездумно кивнул головой.

•••

Воздух спёртый, раскалённый до предела. Йенс едва-едва успевает отдышаться, как Эрика вскакивает с кровати и начинает стремительно одеваться. В последнее время она всегда такая, и это безумно бесит. Холодное бесстрастное выражение лица, колючий взгляд. Во время секса — лишь парочку томных вздохов. Теперь она не заинтересована в прелюдиях, хочет быстро и по делу. И это тоже бесит, потому что Ольсену и нескольких десятилетий не хватит, чтобы насытиться её телом, её запахом, её голосом.

Гонит прочь, во двор, как провинившуюся собаку. Каждый чёртов раз. Никаких лишних разговоров и пустой траты времени. И Йоханесс рад бы извиниться, лишь бы эта мука закончилась, только хуй разберёшь, за что вообще извиняться нужно. А в груди болит и ломит, словно раскалённой кочергой с размаху по рёбрам ударили. Ему её тела недостаточно, он её душу, чёрт подери, хочет. Заглянуть, ощупать, убедиться, что она вообще есть.

Но Эрика, словно прекрасно всё осознавая, выстраивает вокруг себя стальную броню. Ощутила пальцы Йенса в опасной близости к своей душе — тут же защиту усилила. Только что она так скрывает бережно? То, что душа искалеченная, живая, слабая и ищущая любви, или её отсутствие?

— Собирайся. Машину сейчас подадут, — небрежно бросает Ричардсон, после чего выходит из гостиничного номера. Того самого, в котором первый раз позволила себе слабость. Эта постель, вероятно, всё ещё помнила их тела, прижимающиеся друг к другу с опасной жадностью. Может, Йоханесс романтизирует, но он точно тот день навсегда запомнит.

Её. Немного пьяную, слегка потерянную, восторженную из-за дурацкого рисунка. Её. Слабую, жаждущую обычного тепла. Её. Его любимую женщину. Ту, которую Эрика отчаянно пыталась спрятать. Ту, без которой Ольсен уже существовать не мог. Он давил в себе желание схватить её за руку, прижать к стене и просто приказать: «Верни». Она не вернёт. Она убьёт за подобное.

Йенс скучал каждую секунду расставания, но при встрече не чувствовал себя удовлетворённым её присутствием. Эрика была рядом, но словно только физически. Словно на деле возле присутствовала лишь её прекрасная оболочка. Пустая. Клон без души, созданный Ричардсон, чтобы никто не посмел вторгнуться в её внутренности и узнать, есть ли в её груди сердце или его безжалостно вырвали.

Ольсен одевается. Раздосадовано, неохотно. Что Эрике нужно? Захотела, чтобы у Эльфриды ключей не было — он забрал. Захотела, чтобы на порог не пускал — не пускает. Но Ричардсон недовольна. Что этим женщинам вообще нужно? Йоханесс стиснул зубы от обиды и злости. Нет, на Эрику он злиться не мог. На себя. Очевидно же, что дело в нём. Эта прекрасная женщина просто его не любит, любой поступок, любая попытка сблизиться ей безразличны. Он игрушка, которая должна следовать чётко заданной программе. Сломается — будет выброшена. У Йоханесса нет права на ошибку, он не имеет права требовать слишком многого. Потому что тогда Эрика просто от него отвернётся. Навсегда. А без неё, даже без этой бездушной оболочки, Ольсен не сможет.

Ричардсон возвращается всего через пару минут, когда Йенс уже собран. Её лицо непроницаемо. Цокает каблуками, бьёт своей тросточкой по полу. О чём она думает? О том, как Ольсен ей противен, как хочет поскорее, чтобы он ушёл, как корит себя за то, что легла с ним в постель? Почему всякий раз, когда Йоханессу начинало казаться, что он чуточку приблизился к пониманию Ричардсон, его отбрасывает назад с необратимой скоростью? Ебаный рикошет.

— Давай-давай, — подначивает Ричардсон, хмыкая. — Адам уже заводит машину. Не хочешь же, чтобы он разнервничался?

Да поебать Йенсу на то, разнервничается ли этот кусок высокомерного дерьма. Он поднимается с кровати и замечает, как Эрика делает небольшой шажок назад — ближе к туалетному столику, но дальше от мужчины. Её лицо всё также нечитаемое, бирюзовые глаза с надменным интересом изучают ночной пейзаж за окном. Это наказание за то, что Ольсен посмел попытаться приблизиться к ней. Не физически, а душевно.

— Что замер? — бросает Эрика.

Simon Curtis — Super Psycho Love

И у него всего пару секунд на размышления, дальше действовать будет уже странно. Йенс стискивает зубы. Пошло оно всё нахуй. Пристрелит — и ладно. Пускай горничные потом мозги с обоев соскрёбывают и рвотные позывы в себе давят. Только Ольсен от неё уже необратимо зависимый, и пускай уж лучше собственными руками убьёт, чем ими же оттолкнёт. Он стремительно сокращает расстояние между собой и Эрикой, решительно хватает за запястье и притягивает к себе.

Всего на секунду с лица Ричардсон слетает маска, и бирюзовые глаза распахиваются от удивления. Она задирает голову и внимательно смотрит на Йоханесса, словно пытаясь разгадать, что он задумал. Не пытается сопротивляться, даже позволяет прижать себя к груди. Не шевелится. Только смотрит. И взгляд её — самая мучительная пытка.

— Скажи. Что. Я. Сделал. Не. Так, — чётко проговаривая каждое слово, произносит Йоханесс.

Лицо Эрики становится невообразимо спокойным. Она улыбается уголком губ и задумчиво хмыкает. Йоханесс одной рукой держит её за запястье, притянув к своей груди, другой обнимает за талию. Она если захочет, то выберется без проблем. Ольсен молится всем богам, чтобы не захотела.

— Хочешь, чтобы я начала перечислять с самого твоего рождения? — с издёвкой спрашивает Эрика.

— Почему последние недели ты меня избегаешь?

— Разве избегаю? Наоборот, я бегаю за тобой, — она хмыкает. — Это я звоню тебе, это я посылаю за тобой машину. Как будто бы охочусь на тебя. Разве это избегание?

— Я бы звонил тебе каждый день, если бы ты мне позволила, — страдальчески вздыхает Ольсен. — Позволь мне. Позволь мне охотиться.

— На меня достаточно охотников, — улыбается Эрика. — Вероятно, за мою голову назначена огромная сумма денег, да? Каково это: держать в своих руках мешок с деньгами? Как поступишь, Йоханесс? Пойдёшь за наградой?

— Ты и есть награда, — сквозь зубы отвечает мужчина. — Высшая награда. Что мне нужно делать, чтобы её получить? Скажи. Скажи, пожалуйста. Я всё сделаю. Всё, что скажешь.

— Боюсь, эта награда уже принадлежит другому. Тебе придётся убить моего мужа, — издевательски смеётся Ричардсон, жадным взглядом вонзившись в глаза Ольсена.

— Не правда. Ты не принадлежишь ему. Ты не та, кто позволила бы мужчине себя забрать и тобой владеть. Ты та, которая сама решает, с кем пойдёт дальше.

— Ты так думаешь? — удивлённо тянет Эрика. — И что же? Хочешь, чтобы я пошла с тобой? В твой гаденький домик?

— Дело только в моём гаденьком домике? — фыркает Йоханесс.

— За всё есть цена. Какую цену ты готов заплатить? — снова издевательский тон.

— Любую, — резко отвечает Ольсен.

— Я поглощу тебя, милый, — игриво хмыкает Эрика. — Я сожру тебя. Вопьюсь зубами в шею и выпью твою кровь.

— Делай, что хочешь. Только не отталкивай, — решительный голос вдруг робеет, начинает подрагивать. Глаза Ричардсон слегка округляются, её взгляд становится... жадным. Манящая бирюза темнеет, зрачки становятся больше. Эрика смотрит так, как изголодавшийся хищник, наконец, настигнувший свою жертву и теперь оттягивающий сладкий момент, когда вонзит клыки в податливую плоть. Йоханесс держит её в своих руках, но она, тем временем, сжимает в тонких пальцах его сердце. И Ольсен знает, что ей ничего не стоит сжать руку в кулак. Раздавить. Он на цепи. Правда, в отличие от собаки, фактически добровольно. Сам надел на себя ошейник. Ричардсон выглядела так, словно прямо сейчас исполнит данное пару минут назад общение. — Прошу, не отталкивай, — продолжает молить Ольсен, смотря прямо в её потемневшие от кровожадного голода глаза. — Хочу быть с тобой, рядом с тобой, около тебя. Вместе с тобой. Настолько, насколько позволишь. Прошу. Я больше не буду лезть дальше положенного, не буду пересекать черту, только не отдаляйся от меня.

— Да ты безумец, милый, — зловеще хихикает Ричардсон. — Я сломаю тебе пальцы на руках. Я воткну в себя тысячу ножей. Я заставляю Лилит обглодать твою ногу.

— Делай, что хочешь. Только не бросай меня, — словно умалишённый шепчет Ольсен.

— Я буду спать с другими. Тебе на зло.

— Только не бросай, только не бросай меня, — хватка на её тонком запястье ослабла на мгновение, но потом Йоханесс снова сжал её с ещё большей силой. Разноцветные глаза смотрели в бирюзовые со всей искренностью и безумным страданием.

Вероятно, Ольсен и сам не всегда осознавал того, насколько сильно зависит от Эрики. Он задыхался, когда рядом её не было, умирал, когда Ричардсон вела себя отстранённо. Вероятно, сама Эрика не осознавала того, насколько Йоханесс от неё зависим. Может быть, видела в этом игру или притворство? Мужчина не мог прочитать Ричардсон, как бы сильно не старался. Он смотрел в её красивое ухмыляющееся лицо и понимал, что безвозвратно упал в глубокую тёмную пропасть. Понимал, что каждое её слово резало прямо по сердцу. Он превращался рядом с ней в жалкого паразита, не способного существовать без организма хозяина. Без Эрики.

Вся решимость канула в небытие. Осталось лишь одно. «Не бросай меня». Оно звенело в ушах, и Йоханесс не осознавал того, насколько был жалким, умоляя эту беспощадную женщину остаться рядом, рассыпаясь в клятвах, что вытерпит всё на свете, лишь бы видеть её. Заяц, умоляющий волка сжать себя посильнее в цепких когтях, — это нонсенс.

— Скажи, что мне нужно сделать, чтобы всё стало так же, как прежде? Чтобы ты перестала меня избегать? — тихо спросил Йоханесс, глядя в её прекрасное лицо.

— Это не зависит от тебя, — пожала плечами Эрика. — Я так захотела. Хочу — избегаю. Хочу — не избегаю. Понимаешь? В этом смысл. Во вседозволенности. Умоляй меня, и я подумаю. Или не подумаю. Это всё равно не зависит от тебя.

— Так не может быть, — он судорожно затряс головой, чувствуя себя обдуренным. Эрика пудрила ему мозги и, вероятно, даже чувствовала некое наслаждение от этого. Она хотела запутать его, хотела сделать так, чтобы он вообще её не понимал.

— Ты слишком серьёзно к этому относишься, — она сухо усмехнулась. — Пытаешься в чём-то разобраться, что-то понять. Зачем? Расслабься. Иногда разговоры только усугубляют, разве нет? Секс с тобой прекрасен, мне этого достаточно.

— Я не могу расслабиться в твоём присутствии, — сквозь зубы проскрипел Йенс.

— Это удручает, — с наигранным расстройством в голосе отозвалась Ричардсон.

— Неужели тебе и вправду достаточно просто секса? Почему тогда пыталась разговаривать со мной, почему иногда мы им не занимались вообще?

— Я устала, — захныкала Эрика. — Ты надоедаешь, Йенс. Потому что в те конкретные моменты мне хотелось поговорить. В те конкретные моменты мне хотелось просто полежать. Это нормально. Сегодня я не очень хотела с тобой говорить, но ты настоял — ладно, чёрт с тобой, я поддалась, твои потребности ведь тоже должны быть удовлетворены. Но сейчас ты уже перегибаешь. Я устала от тебя. Правда, хватит трахать мне мозг, словно ревнивая любовница, — фыркнула женщина. — Неужели я даю тебе так мало? На твоём месте многие мечтают оказаться.

— Да блядь! — воскликнул Ольсен, притянув Эрику к себе ближе. — Ты правда не понимаешь? Эрика, я ведь тебя-

— Босс, бензин не из дешёвых нынче! — раздался резкий и неприятный голос Адама. Он с ноги распахнул дверь и даже бровью не повёл, увидев развернувшуюся в комнате картину.

Эрика откинулась на спину, буквально легла на руку Йенса, и повернула голову в сторону зашедшего гангстера.

— Стучаться не учили, сладкий? — весело пролепетала Ричардсон. Она явно не ругалась, может быть, даже была рада тому, что Адам вмешался в разговор.

Ольсен же окоченел. Он сейчас сделал что?.. Идиот. С губ едва-едва сорвались признания в любви. На кой чёрт они сдались Эрике? Выходит, даже хорошо, что Адам решил ворваться в номер. В горле застрял ком. Он ощущал себя так, словно через пару мгновений выблюет из себя несказанные слова. Эрика. Её имя звенело в ушах, её голос пульсировал в венах. Йенс не мог пошевелиться и просто стоял на месте, словно статуя.

Он поймал себя на мысли, что становится жадным. Раз за разом Ольсен говорил себе, что ему достаточно всего одного её взгляда, потом — прикосновения, далее — объятия, потом и близости с ней становится мало, потому что мужчина хочет её душу. Безумная правда, что Йоханессу всегда будет мало. Эрики мало, мало-мало-мало-мало-мало. Ею невозможно насытиться, она яд, она наркотик, вызывает привыкание — психическое и физическое одновременно. Правда в том, что Ольсену никогда не будет достаточно даже того, что Эрика позволит быть рядом, перестанет отталкивать. Даже если позволит обнимать и целовать себя, даже если начнёт рассказывать о себе больше. Йоханессу всё равно будет мало. Ему будет недостаточно просто знать, что творится у неё в голове, о чём она думает. Он не успокоится, пока не узнает всякую мелочь. Самую разную ерунду о ней. Любимый цвет, любимая книга, любимая песня. То, о чём думает перед сном, то, о чём в тайне мечтает. Йенсу нужно всё. Каждая мелочь, каждая её деталь. Знать её лучше всех на свете, может быть, лучше, чем она сама себя знает.

Если представить, что по какой-то счастливой невозможной случайности они всё-таки станут парой, то какой будет Ольсен с ней? Разве будет он надёжным партнёром? Не станет ли он тем, кто будет запрещать одеваться откровенно, разве не будет он тем, кто станет ревновать к каждому человеку вокруг, разве не станет он тем, кто будет пытаться запереть её дома, рядом с собой, привязать к себе, прицепить? Йоханесс добровольно посадил себя на цепь, стал её ручным псом, который выполнит любую команду. Если Эрика вдруг однажды позволит Ольсену сделать себя своей, то он будет ждать от неё точно того же.

Йенсу никогда не будет достаточно того малого, о чём он якобы мечтал. Взгляд, прикосновение, улыбка. Нет. Она ему нужна вся. Целиком и полностью. Чтобы жила только ради него, чтобы улыбалась только ему, чтобы смотрела только на него. Чтобы других не было. Только он и она.

— Котик, — мягко позвала Эрика. Она покорно находилась в его руках, ожидая, когда Йоханесс решит высвободить из объятий.

Ольсен моргнул несколько раз. Ужасная правда о себе, пришедшая так внезапно, напугала до мурашек. Возможно, безопаснее будет, если Эрика действительно продолжит держать дистанцию. Возможно, безопаснее будет, если они вообще не будут видеться. Йоханесс начинал сомневаться в своей адекватности. Он чувствовал, что стоял на ногах уже не так твёрдо, как ранее. Что не все свои желания и порывы мог контролировать. Например, сейчас... чего он добился этим разговором? Чего от неё хотел? Зачем вообще... решил признаться? Возможно, Йоханессу стоит быть благодарным Адаму за то, что глупые слова не успели слететь с губ.

Мужчина помог Эрике выпрямиться, после чего отпустил. Она посмотрела на него с усмешкой, сложив руки на груди. Йоханесс резко развернулся и отправился следом за Адамом.

Эрика пожирала не только его сердце. Она сжирала и его разум. Как долго ещё получится контролировать себя? Всякий раз, когда они встречались, Йоханессу становилось ещё хуже. Он сходил с ума.

•••

Diamond Dust ― Staring at the Stars (From the Gutter)

Он определённо сходил с ума. Моменты прозрения иногда всё ещё случались с Йенсом, но он с ужасом стал замечать, как всё чаще и чаще словно вылетает из реальности. А потом обнаруживает себя в крайне удрученном состоянии. Надо сказать, что ему становилось страшно. Остатки разума прекрасно понимали, что подчас поведение Эрики было пугающе неправильным, но не это вызывало у мужчины страх. А его собственная реакция. То, что ему нравилось видеть, как Ричардсон угрожает растерзать его на клочки.

Йоханесс никак не мог выбросить из головы её слова. «Я сожру тебя. Вопьюсь зубами в шею и выпью твою кровь». Дело только в том, что Эрика хотела в очередной раз напугать и оттолкнуть, как делала это обычно? Может быть, дело не в этом? Может быть, ей просто нравилось видеть, как Ольсен всякий раз, несмотря ни на что, не просто принимает каждый удар, нанесённый тонкой рукой, а начинает целовать, будто бы благодаря за причинённую боль? Может быть, ей нравилось видеть, как он готов буквально на всё, поэтому вытягивала всё больше и больше, купаясь и поглощая чужие эмоции и чувства?

Мужчина сидел на коленях на полу в центре комнаты, пока вокруг него лежало множество набросков. Её руки, её глаза, её губы, её лицо. Йоханесс не хотел быть рядом с Эрикой, он хотел стать её частью. В самых мучительных видениях мужчина представлял, как Кристиан Эдвардс и все-все её любовники умирают от ран, оставленных крошечным остром ножом-бабочкой в хрупкой руке с тонкими пальчиками.

Почему она такая холодная?! Почему такая жестокая?! Йенс ничтожен, он слабый и жалкий рядом с ней и около неё, но он любил её так, как никто на свете любить не умел. Он уже не был цельной личностью, он стал этим чувством.

Когда Эрика была добра, Йоханесс чувствовал себя полноценным человеком, но стоило ей отвернуться — и он превращался в жалкие обломки и путался в своём помрачённом сознании. То, насколько остро Йоханесс чувствовал каждое изменение в её отношении и в её настроении, было определённо неправильным. То, насколько сильно он от этого зависел.

От неё нужно было сбежать. Её хотелось забрать себе и никому не отдавать. С ней нужно расстаться раз и навсегда. Её хотелось целовать до тех пор, пока не онемеют губы. От неё нужно было избавиться. С ней хотелось никогда не расставаться.

Он лег на пол, притянув к себе один из набросков, и мучительно вздохнул, любуясь её лицом, смотрящим на него с бумажного листка.

— Я люблю тебя, — прошептал Йоханесс. — Даже если ты заберёшь мой разум. Я люблю тебя. Не бросай меня.

Неужели все те дни, когда Ольсен чувствовал себя хорошо, были всего лишь обманкой? После них стало ещё хуже, словно абстинентный синдром после резкой отмены препарата. Всё в его жизни теперь было связано с Эрикой. Но сможет ли он хоть один ебаный день после того разговора почувствовать себя хорошо?! Больше нет. Ведь теперь Йоханесс всё прекрасно понял.

Он так и заснул на полу в окружении своих рисунков, очнулся лишь тогда, когда в прихожей скрипнула входная дверь. Вернулся Оливер. Мужчина принялся судорожно собирать наброски в одну стопку, он едва успел запихать их в ящик перед тем, как сын появился на пороге комнаты.

— Пап, ты в порядке? — неуверенно спросил Оливер, разглядывая взлохмаченного и дёрганного отца, словно бы его только что застигли на месте преступления.

— Эээ... да. Ты уже вернулся со школы? — Йенс, словно ни в чём не бывало, уселся на диван, задвинув ногой стопку с рисунками за кофейный столик, и попытался пригладить волосы, но, как и обычно, от этого не было никакого толку.

— Ну да, — благо, обмануть сына всегда было слишком просто. Безумно наивный ребёнок. Иногда Ольсен, правда, искренне переживал из-за того, что с Оливером будет в будущем. Вдруг ему на уши присядет какая-нибудь требовательная девица?

Мальчик улыбнулся и прошёл в комнату, присел рядом с отцом. У Олли на лице было крайне мечтательное выражение, и до каких-то там листов ему явно не было никакого дела.

— Пап... можно я на выходных... ну, погуляю? — вдруг пробормотал юноша, и его щёки загорелись румяным цветом.

— О, — Ольсен удивлённо округлил глаза, внезапно позабыв о собственных проблемах. По крайней мере, Йенс бы не хотел, чтобы мальчик забивал себе голову всякой ерундой типа тревог о своём старом отце. Было не трудно догадаться, что сын говорил не просто о прогулке, а о прогулке с девушкой, которая ему не безразлична. — С этой... как там её... с Милли?

— Она Молли, пап! — возмущённо фыркнул Оливер.

— Так значит с ней? — хмыкнул Йоханесс.

— Я этого не говорил, — мальчик смущённо надул щёки и притянул коленки к груди, поставив стопы на диван. — В общем, можно или нет?

— Ну, Оливер, в идеале я хотел бы знать, куда вы пойдёте, как всё-таки зовут твоего д р у г а, с которым ты собрался на прогулку, чем вы планируете заниматься и куда мне звонить, если ты не вернёшься до вечера, — наигранно-строгим тоном произнёс Ольсен, сложив руки на груди.

Расмуссен, как уже говорилось выше, без очень наивным. Он тут же испуганно посмотрел на папу и тихо ойкнул, потом состроил задумчивую мину. Вообще-то, разумеется, Йенс никогда не был против прогулок сына, более того, он очень хотел, чтобы у мальчика появились друзья и... девушка. Ольсен возвращался с работы гораздо позже, чем Олли со школы, и, вероятно, всё же был какой-то шанс, что после уроков Расмуссен мог где-нибудь пошататься. Йенс бы не был против и даже бы не ругался, если бы узнал. Его сын в общем-то уже достаточно взрослый, как бы сильно не хотелось этого признавать. Но на выходных Оливер предпочитал сидеть дома. Читать книжки, делать уроки. А тут что-то изменилось.

Йенс задал так много скорее из вредности, чем из-за реального волнения, но всё же ему правда было интересно узнать, с кем водится его сын и с кем стоит быть поприветливее на родительском собрании. Да и город Детройт всё же не казался родным ни для него, ни для Оливера. Мужчина и вовсе помнил лишь несколько дорог, по которым чаще всего ходил, иногда ориентироваться получалось только по картам. Да и... опасно как-то, учитывая обстановку в городе.

Ладно, Ольсен нервничал. Говоря честно: он даже запаниковал. Пока мальчик размышлял над ответом, Йенс успел уже несколько раз стащить с носа очки, протереть их и надеть обратно. А если этот ребёнок заблудится? А если попадет не в то место не в то время? А если эта Милли окажется той ещё стервозной девчонкой? А если ограбят? Боже, ему шестнадцать! Сам Ольсен в шестнадцать... лучше не вспоминать. В Дании из-за надзора и контроля бабушки Оливер и так вырос необщительным и стеснительным ребёнком.

— Мы... мы пойдем в парк аттракционов, — наконец, прервал молчание Расмуссен. — Я посмотрел по карте, где это! И моя подруга там уже была, она точно знает, куда идти. И я уже посмотрел, как туда добраться и на каком транспорте. И я вернусь в девять домой!

— Так всё-таки это подруга? — мягко улыбнулся Йенс, почувствовав укол вины. В конце концов, всё, чего он действительно хотел — чтобы Оливер был счастлив. Он не будет счастливым без друзей, без прогулок, без наделанных самостоятельно тупых ошибок. Да, мужчина будет нервничать, пока не увидит сына дома живым и здоровым, да, скорее всего, он сойдёт с ума. Но мальчик рос, становился парнем, красивым, умным и жаждущим свободы.

Йенс надеялся, что хотя бы жизнь этого ребёнка сложится иначе. Что он найдёт работу, которую полюбит, что женится на прекрасной женщине, которая не станет его отвергать, обманывать и мучить, что заведёт детей, которым подарит счастливое будущее. На себе мужчина уже фактически поставил крест, он свято верил в то, что скоро или сойдёт с ума, или сопьётся. Но для начала нужно успеть поставить Оливера на ноги.

— Две... мои подруги, — смущённо пролепетал Расмуссен, и Йоханесс нервно усмехнулся. Так, это уже было немного странно. — Пап, не смотри на меня так! Подруги!!! А не то, что ты там придумал себе.

— Помнится, ты говорил, что Милли тебе небезразлична, — прищурился Йенс, и лицо Оливера побагровело, мальчик цыкнул языком и закрылся ладонями. — Нехорошо дурить девочек, сынок. Нравится одна — гуляй с одной.

Вообще-то это было достаточно забавно. Имел ли Ольсен право говорить о том, как правильно вести себя рядом с представительницами прекрасного пола? Он после Дорты вообще никогда не искал серьёзных отношений, бежал от них, словно напуганный до чёртиков, пытался отмазаться со всем данным природой талантом. Может, именно за всё это в качестве наказания Йоханесс и встретил Эрику? Ёбаная насмешка судьбы: сначала бежал от серьёзных отношений, а теперь, блядь, мечтал о них, глядя на Ричардсон.

— Молли! — взвыл, всё ещё прячась за ладошками, Олли. — Мне н-н-нравится Молли, но она об этом не знает. А Л-л-лекса — моя лучшая подруга, мы с-сидим за одной партой. Д-давно! И она позвала м-меня в парк аттракционов и р-разрешила взять с с-собой Молли, п-потому что мне очень н-неловко... я н-не могу даже разговаривать н-н-нормально рядом с ней. И вообще... т-ты же дружишь с тётей Фридой? — Оливер вдруг убрал руки от лица и с подозрением посмотрел на отца.

Ладно-ладно, возможно, это было немного грубо. Ольсен действительно дружил с Эльфридой, хотя та была женщиной, кажется, оба сто процентов не испытывали друг к другу никаких романтических чувств. Вероятно, дружба между мужчиной и женщиной может существовать, по крайней мере, доказательства ведь есть. Возможно, и у Олли с этой Лексой именно так. Будут потом пиво вместе пить. Хотя нет, пускай лучше сын никогда не пробует алкоголь. Потом ещё заделает с пьяни какой-нибудь дуре ребёнка и будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

С другой стороны, а если Молли всё же нравится Оливер, то ей, как стороннему человеку, может быть не совсем понятно, в каких отношениях предмет воздыхания находится со своей подругой. В конце концов, это нормально. Даже Эрика, будучи вроде как уверенной в себе женщиной, предположила, что дружба Йенса и Фриды может быть... особенной. Хотя обстоятельства, конечно, другие.

Думая обо всём этом, Ольсен почувствовал себя ещё более подавленно. Эльфрида. Он ведь, как сопливый мальчишка, так и не объяснился с ней. Забрал ключи и отказался отвечать на вопросы, ссылаясь на кучу дел. Мудак. Ольсену от самого себя противно было, но, на самом деле, он просто не решил ещё, что скажет Фриде. Она иногда звонила, и мужчина брал трубку, слушал её рассказы, говорил что-то и сам. Пару раз девушка пыталась спросить, но почти сразу перестала пытаться: слишком тактичная. Вероятно, ждала, когда Йоханесс сам созреет. В гости тоже не приходила. Конечно, догадалась, что это всё не просто так.

А Йенс — трус и моральный урод.

— Молли может неправильно трактовать вашу дружбу с Лексой. Да и самой Лексе может быть некомфортно, она может чувствовать себя лишней.

— Лекса сказала, что всё нормально, — буркнул Оливер. — Что такого в том, что я хочу провести выходные со своими близкими людьми? Я буду уделять внимание им обеим. И... и я хотел бы, чтобы Молли и Лекса дружили!

— Но такое бывает редко, — задумчиво отозвался Йенс. — Когда ты женишься, твоя жена вряд ли будет рада, что ты общаешься с другими девушками.

— Нельзя, да? — вдруг тихо и обреченно спросил Расмуссен.

Ольсен зажмурился. Сам же пообещал себе, что должен позволить сыну совершать ошибки самостоятельно. Да, может быть, он поступает не совсем правильно, но оценку его действий должен делать явно не алкоголик отец-одиночка. Йенс может лишь посоветовать, он не может запретить или пресечь.

— Можно. Конечно, можно, — вздохнул мужчина, после чего поднялся на ноги и вытянул из сумки кошелек, оттуда — деньги. — На, возьми. Угостишь своих подруг и покатаешь их на качелях каких-нибудь.

— Пап, не надо! — воскликнул испуганно Оливер.

— Возьми, я сказал. Не позорь отца.

Разумеется, мальчику пришлось взять деньги. Он запихал их в карман школьных брюк и понуро опустил голову.

— Спасибо.

— Не за что. И всё же, я хотел бы знать хотя бы домашние номера телефонов родителей твоих подруг. Это возможно?

— Хорошо, я попрошу. Спасибо! — ещё раз повторил мальчик, после чего поспешно смылся.

Йенс снова опустился на диван и схватился за голову. Он не справляется. Он нихуя, блядь, не справляется.

•••

Атмосфера в машине показалась слишком уж загадочной, словно бы даже... траурной. Адам и Боб на передних сиденьях подозрительно молчали и постоянно переглядывались, одна лишь тихая музыка разбавляла тишину. Йоханесс, впрочем, почти даже этого не заметил. Сердце в груди болело из-за предвкушения очередной встречи с Эрикой. Он одновременно хотел увидеть её и боялся, потому что... в какую крайность она заведёт его в этот раз?

Его вообще разрывало на куски из-за тревоги и волнений. Йенс думал об Оливере, думал об Эрике, думал об Эльфриде, думал о том, что происходит с его дряной жизнью и понимал, что окончательно запутался. Ольсен уже не знал, как ему следует поступить правильно. Как только Эрике разбавила своим люминесцентным светом его мрачные будни, мужчина понял, что из стал терять совершенно всё. Эта любовь стоила ему слишком дорого. Йоханесс терял близких. Он уже почти потерял подругу, он боялся, что однажды потеряет сына — перестанет понимать, что происходит в его жизни. Вдруг Оливер ввяжется в какие-нибудь проблемы? Это было глупо, но мужчина продолжал волноваться и мучиться. Ему казалось, что он всё делает не так.

И, несмотря ни на что, Йоханесс не хотел бы лишаться этой любви. Она вдохновляла и наполняла лёгкие кислородом. Жизнь раньше казалась не жизнью вовсе, а мерзкими попытками существовать среди грязи и мусора, попытками выползти на свет из вонючей отходной ямы. Эрика ломала и разрушала его, но Ольсен знал, что без неё не сможет. Он ярко осознавал, что просто позволяет некоторым вещам идти своим чередом, даже если на самом деле они катятся вниз. Йенсу было безмерно стыдно перед людьми, которые за него волновались или которые его любили, но Эрика... блядская Эрика Ричардсон... она являлась полноценной личностью, произведением искусства, а сам Ольсен уже стал ошмётком, который приклеился к ней без возможности существовать без неё.

С ней никогда не построить счастья. Потому что Ричардсон никогда не будет принадлежать ему в том объёме, в котором Йенсу было нужно. А нужна она была ему вся без остатка. Эрика никогда не ответит взаимностью, более того, кажется, ей нравилось причинять боль. Ольсен игрушка в её руках? Кто он в её глазах, блядь?! Почему она не позволяет подойти ближе, но не отпускает, ревнует?!

Потому что смеётся. Потому что ей весело. «Награда»... как в ебучей спортивной игре. Йенс её любил и ненавидел одновременно. За то, что всё портила. За то, что благодаря ней многие вещи обретали смысл.

— Послушай, Йоханесс, — наконец, вздохнул Адам, после чего повернулся, чтобы посмотреть на художника. Его взгляд казался встревоженным.

— Первый раз меня по имени назвал, — тихо отозвался Ольсен.

— Тебе мисс Ричардсон не кажется странной?

Йоханесс растерянно моргает. Как это «странной»? Нет, в смысле, не считать Эрику странной было невозможно, она даже не странная, тут скорее слово «ебанутая» подходит. Только с каких это пор её верные пажи позволяют так плохо говорить о своей королеве в присутствии постороннего человека?

— Я расскажу Эрике, как вы её за глаза называете, — фыркает Йоханесс, пытаясь не выдавать своего замешательства. Более того, ему не слишком-то и хочется обсуждать свои чувства и переживания с этим мерзким Адамом, который перед Эрикой пляшет на задних лапках.

— Ты охуел?! А я тогда расскажу, как ты расспрашивал про неё, блядь, чокнутый одержимый! — тут же вспылил гангстер, сжав пальцы в кулаки.

— Адам, — послышался укоризненный голос Боба. — Мы не имели ввиду ничего плохого. Но нам кажется, что её состояние ухудшилось.

Адам расстроенно цокнул языком, после чего раздражённо махнул рукой.

— Ты меня бесишь безумно, блядь, как и все, кого мы в этой машине ранее возили к ней, но, в отличие от остальных... ты кажешься более вовлечённым, — пыхтит гангстер. — Поэтому, пожалуйста, постарайся проследить за тем, как изменилось её поведение, — с большим трудом сквозь зубы попросил Адам.

В груди загудел целый ворох противоречивых эмоций. Беспокойство, ревность, недоумение, страх. Что значит «состояние ухудшилось»?

— Вы о чём? — тихо спросил Йоханесс.

— Боб, давай его нахуй вытолкнем из машины на скорости?! — взревел Адам.

— Адам, — спокойно произнёс Боб. — Мисс Ричардсон тебе этого не простит.

— Да похуй уже! Как же он бесит неимоверно!

— Иногда мисс Ричардсон берёт на себя слишком много, — продолжил за товарища пояснять водитель машины. — И её поведение меняется. Мы просто просим тебя обратить на это внимание. Мы не можем спросить её прямо, мы ведь всего лишь подчинённые. Но у тебя есть шанс.

— Мне кажется, у вас шансов всё же побольше, — мрачно заключил Йоханесс.

— Боб, прекрати, я ведь говорил! Его наверняка всего лишь её бабки да сиськи волнуют! Такой же, как и все, — раздражённо плюнул Адам.

— Да за кого ты меня принимаешь! — возмутился художник. — Раз уж вы настолько нихуя не можете, то ладно, я... я постараюсь понять, в порядке ли она.

Хотя как вообще можно понять, в порядке ли Эрика? Казалось, что она в каждую их встречу определенно была не «в порядке». Может быть, если Ричардсон кажется нормальной, то именно это говорит о каких-то проблемах в её жизни? С этой женщиной... невыносимо сложно. Но Йоханесс не мог отрицать того очевидного факта, что в груди вдруг возникло тревожное чувство. Эрика казалась крайне нестабильной, и тяжело представить, на что она способна в своём самом худшем состоянии.

А ещё Йенса крайне терзала случайно брошенная фраза Адама про других мужчин, которых гангстеры возили на этой машине к его женщине. Подозревать — одно, догадываться — совсем другое. Он стиснул зубы, ненавидя себя за подобные мысли. Только что же сказали, что у Эрики, вероятно, какие-то проблемы, а он тут растрачивается на бессмысленную ревность к неизвестно кому.

— А вы возите сейчас к Эрике ещё кого-то... кхм... кроме меня? — сорвалось с губ само собой. Блядь. Теперь эти гангстеры вообще хуй знает что о нём подумают. Адам тут же снова повернулся к Йоханессу, и на его лице было такое красноречивое выражение... что художник тут же отвернулся. Это была смесь презрения, удивления, насмешки и неуместного восторга.

— Ага, — самодовольно усмехнулся гангстер. — У неё есть расписание, с кем и когда она будет... запираться номерах с одной кроватью. Сегодня с тобой, завтра с другим, послезавтра с третьим.

Йоханесс всё же резко перевёл испуганный взгляд на Адама, и тот громко засмеялся.

— Ты бы видел его лицо, Боб! — чуть ли не задыхаясь от смеха, проголосил гангстер. — Какой же ты придурок!

— Адам, это неприлично.

— Прости-прости, Боб... тяжело удержаться, — он вытер нос рукавом плаща и снова посмотрел на Йенса, громко цокнув языком. — Мисс Ричардсон тебе не проститутка, ясно? Проститутка тут только ты. Бежишь к ней по первому звонку, смотреть противно.

Он снова выпрямился на своём сиденье, а Йоханесс тяжело вздохнул. Когда дело касалось Эрики, он был готов поверить всему самому плохому на свете, потому что отчаянно боялся, что всё плохое однажды окажется правдой.

— Ты просто не понимаешь, — пробормотал себе под нос Ольсен.

— Конечно, ведь ты гангстеры не умеют чувствовать, не умеют любить, — усмехнулся Адам. — Так ты думаешь? И ревновать мы не умеем. И вообще, всё, для чего мы созданы — это убийства, наркотики и пытки над такими, как ты. А, Ольсен? Так ты думаешь? Всё я понимаю, — голос гангстера вдруг стал серьёзнее. — Но как много ты о ней знаешь? Она ведь не какая-то обычная женщина. Мне кажется, ты не совсем понимаешь, на что хочешь пойти.

Йоханесс смущённо опустил взгляд. Он и не думал, что со стороны кажется настолько очевидным, учитывая то, что с этими двумя общался не так уж и часто. А Эрика... был ли он очевидным для неё? Иногда Ольсену казалось, что она прекрасно всё видит и понимает. А иногда... что не хочет видеть.

— Почему она такая? — едва слышно спросил Йенс.

— Я не знаю, — просто ответил Адам.

Встреча снова была назначена в отеле, но в другом. Улица казалась знакомая, и Ольсен с искренним недоумением пришёл к выводу, что машина остановилась в центре города. А как же скрытность и осторожность, присущая Эрике? Неужели не боится, что их увидят вместе, что их засечёт ревнивый муженёк или же кто-то из армии его пешек?

— Глава сегодня после светского раута, — тихо пояснил Адам, подмигивая дамочке на регистратуре, которая протянула ему ключи от номера. Он шлёпнул пачкой денег по столу, с усмешкой посмотрев на округлившиеся глаза девушки, после чего поманил Йенса за собой к лестнице. — Думаю, она ещё не приехала, — гангстер бросил быстрый взгляд на наручные часы. — Посидишь тихо, ага?

— Разве на светские рауты ходят не в сопровождении мужа?

— Да в душе я не ебу, но скорее всего, — махнул рукой Адам, выждав, пока мимо пройдёт какая-то влюблённая парочка. — Слушай, я понимаю, ты от ревности бесишься, словно блохастая псина. Меня тоже её муж бесит безумно, долбаёб он какой-то. Но ей нужно таскаться с ним туда-сюда. Они значимая пара в городе. Это не значит, что ей на него не похуй.

— Мне показалось, или ты попытался меня успокоить? — мрачно хмыкнул Йоханесс, плетясь следом за гангстером.

— Меня достала твоя кислая мина, — вздохнул Адам. — А ещё мне тебя жалко. Ну правда, нашёл бы кого-нибудь... себе подходящего.

Ольсен промычал в ответ что-то невнятное себе под нос. Как объяснить постороннему человеку, что никто другой в нём столько трепета и чувств не вызывал, как то получалось у Эрики? Одним, блядь, взглядом.

Двухместных номер с одной широкой кроватью был преисполнен роскоши. Люкс какой-нибудь что ли? Что вообще на Эрику нашло, раз она решила встретиться именно здесь? Йоханесс задумался: всякий раз, когда Ричардсон появлялась рядом, она выглядела как богатая и властная женщина. Одевалась соответствующе, красилась, да даже говорила и вела себя так, что незнающий человек сразу всё понимал. Какой она была в обычной жизни, в своём доме, когда завтракала по утрам? Носила ли пушистые тапочки эта роковая женщина? Одевала ли свитера в холода, пока её никто не видит? Грелась ли возле камина? Наверняка у неё дома был камин. Какую музыку она любила? Танцевала ли когда-нибудь под радио? Ольсен вдруг почувствовал себя опустошенным, осознавая, что совершенно ничего об Эрике не знает. Лишь то, что она позволяет ему видеть. Имена собак — кажется, это большее, чего Йенс достоин.

Он безумно завидовал Кристиану, который наверняка видел свою жену разной, любой. Спящей, смеющейся, плачущей, танцующей, уставшей, сонной, разбитой, слегка неряшливой. Почему этот урод с раздутым самомнением, которого ненавидят все приближённые Эрики, имеет эту драгоценную возможность? Урод.

— В общем, я пойду. Думаю, она скоро придёт, — кивнул головой Адам на прощание, после чего потерялся за дверью номера.

Йоханесс подошёл к мягкому креслу, стоящему возле окошка, зажёг тусклую настольную лампу на кофейном столике, и просто сел. Ещё эти двое. Адам и Боб. Вели себя совершенно странно. То ли хотели намекнуть, чтобы держаться подальше, то ли иногда даже сочувствовали. Ольсен мечтал завалить их вопросами, мечтал узнать как можно больше об их таинственной главе. Но гангстеры, прекрасно понимая, чего хочет Йоханесс, молчали и лишь кидали на него недоуменные взгляды. И всё же, им правда не понять.

За своими мрачными мыслями Ольсен и не заметил, как заснул на том дурацком кресле. Также он не заметил, в какой момент времени дверь в номер отворилась, и сюда вошла Эрика. Он лишь вздрогнул, когда она опустилась на его колено, полы её длинного бордового платья с разрезом коснулись его ног. Йоханесс открыл глаза лишь тогда, когда алые губы оставили след от помады на его небритой щеке.

Sydney Valette — Please

Эрика засмеялась, когда Ольсен перевёл на неё испуганный взгляд. Как и всегда, женщина была очаровательна. Он попытался вспомнить, видел ли хоть раз, чтобы её наряд повторялся. Не смог. Вероятно, для Ричардсон было важно приковывать взгляды и впечатлять. Платье блестело в темноте — хочешь не хочешь, а посмотришь на неё. И увидишь точёную женственную фигурку, спрятанное под тканью обтягивающего платья, глубокий разрез декольте, белую манжетку на плечах, коралловое ожерелье на тонкой шее. Такая, как Эрика, точно разбила тысячу сердец. Тысячи. Она относилась к тем, кто имел право выбирать. И Йоханесс знал, что его не выберут никогда.

И всё же как бы Ольсен не пытался, он не мог её ненавидеть. Просто его любовь была невыносимо сильной, настолько, что причиняла боль и мешала в себе сразу несколько противоречивых эмоций.

— Как прошёл вечер? — тихо спросил мужчина.

— О, котик, это было так скучно и долго, — капризным тоном уведомила она. — Ненавижу. Со всех сторон льстят, облизываются с ног до головы, пытаются впечатлить. Я и так знаю, что прекрасна. Их комплименты не убедят меня сделать им скидку или заключить договор с ними.

Йоханесс был почти уверен, что она врала, когда говорила, что чужое внимание ей не нравилось. Пускай голос Эрики и был напыщенно недовольным, глаза блестели. Она не казалась опустошённой и уставшей, она была похожа на розу невиданной красоты, ради цветения которой покупались самые дорогие удобрения. Ричардсон определённо нравилось чужое внимание, иначе сейчас она была бы злой и раздражённой. Но она улыбалась и казалась расслабленной. Из-за слов Йенса Эрика никогда не выглядела такой счастливой. Может быть, дело в том, что одного ей никогда не будет достаточно? Может быть, этой женщине нужно держать на поводке сразу нескольких мужчин, знать, что сразу несколько готовы ради неё умереть? Может быть, именно по этой причине замужняя Эрика Ричардсон заводила себе любовников? Потому что Кристиана Эдварда ей никогда не будет достаточно. Йоханесс, в конце концов, художник, а говорят, что творческие люди любят иначе. Например, пишут картины. Может быть, Эрика надеялась именно на это? Что ей будут не просто восхищаться, что она сможет стать чьей-то Музой? Но для чего ей это?

Ольсен нахмурил брови. Может ли такое быть, что Эрика не уверена в себе настолько, что ей постоянно нужно было подтверждение её красоты, силы и великолепия от других людей? Бред. Ричардсон — яркая звезда на небе, самая властная женщина в городе. У неё точно не может быть проблем с самооценкой.

— Думаю, они восхищаются тобой не только ради договора или скидки, — произнёс Йоханесс, а глаза Эрики опасно заблестели. Её взгляд стал жадным, очень пытливым.

— А почему же они восхищаются мной? — требовательно спросила Ричардсон.

Эрика наверняка знала, что мужчина имел ввиду. Неужели, наслушавшись комплиментов целый вечер, ей было мало? Лёгкая манипуляция ради того, чтобы снова кто-нибудь сказал, как она прекрасна? Для чего ей это?

— Потому что каждый мужчина хочет удержать на себе внимание той женщины, которую считает прекрасной. А ты прекрасна, Эрика. И многие считают также, — чётко произнёс Йенс, не отрывая от неё взгляда, внимательно следя за реакцией. Он нежно обнял её за талию, прижав чуть ближе.

Губы Ричардсон растянулись в довольной улыбке. Ей действительно нравилось, когда её хвалили. И, вероятно, это было вполне нормально, ведь каждому хочется слышать, какой он хороший и классный, но с Эрикой дела обстояли несколько иначе. Неужели ей, главе мафии, не должно быть плевать на то, кто и зачем её там назвал восхитительной? Нет, в самом деле, может ли такое быть, что Ричардсон воспринимает себя прекрасной только благодаря чужим словам?

— Помоги мне снять платье, оно такое тяжёлое, — прошептала Ричардсон прежде чем снова оставить поцелуй на щеке мужчины.

Йоханесса не нужно было просить дважды, когда дело касалось обнажения Эрики. Однако в этот раз в его голове крутилось слишком много вопросов, ему вдруг начало казаться, что он может быть близок к пониманию хотя бы части мыслей и поступков Ричардсон. Более того, она казалась расположенной к разговору, в отличие от нескольких прошлых встреч. Может быть, так на неё влиял алкоголь. Может быть, такой её делал избыток чужого внимания, которое ей было необходимо, чтобы расцветать. Может быть, всё вместе.

Ольсен изо всех сил пытался подавить в себе ревность, хотя, разумеется, его бесило и то, что Эрике кто-то там делал комплименты, и то, что ей это нравилось, и то, что с ней весь вечер, вероятно, был Кристиан Эдвардс. Ситуация была неоднозначной, и нельзя было позволить эмоциям всё разрушить. Ольсен должен научиться её понимать. Должен. Сцены ревности и жгучая боль тому не могли поспособствовать. Эрике было плевать на его чувства.

Её мягкие губы требовательно вонзились в его, даруя нежную ласку и ощущения разливающейся горечи в груди. У Ричардсон, разумеется, были совершенно иные планы, и в них не входили разговоры о личном. Йенс ощущал себя на грани отчаяния. Разумеется, ему нравилось целовать Эрику, нравилось сжимать руками её талию, нравилось то, как она цеплялась пальцами за его шею, тянулась ближе. И Ольсен был совсем не против дать ей то, в чём она нуждалась. Но, с другой стороны, его терзало ощущение, будто бы они застряли на одном месте. Как когда читаешь книгу и никак не можешь перейти на следующую страницу, потому что, утянутый своими мыслями, постоянно перечитываешь одно и тоже предложение, пытаясь его понять. Иногда их и вовсе волной откидывало назад, приходилось с огромным рвением идти вперёд, но лишь для того, чтобы вернуться к этому проклятому месту — грёбаный бермудский треугольник, из которого нет выхода. Впереди словно непреступная крепость, которую невозможно обойти. Она настолько высокая, что и лезть можно бесконечно — на крышу не попадёшь.

Йенс находит пальцами застёжку её платья сбоку, осторожно расстёгивает, а затем тянет вниз прозрачные рукава-фонарики. Эрика грациозно обнажает свои руки, разрывая на мгновение поцелуй. На её губах обворожительная улыбка. Платье сползает с пышной груди, и Ольсен проводит по мягкой коже костяшками пальцев. В воздухе — родной аромат розовой розы. Немного вина. Пальцы натыкаются на лёгкую неровность — это небольшой шрам от конца ключицы от грудины. Мужчина наклоняется, чтобы остановить поцелуй прямо на нём.

— Откуда у тебя этот шрам? — неуверенно спрашивает Йоханесс, поднимая на Эрику глаза. Женщина слегка хмурит густые брови. Он снова ходит по лезвию, лёгкое дуновение ветра — и она разозлился. Ольсен, словно извиняясь, снова прикасается губами к её шраму, целует несколько раз, будто бы пытается залечить.

— Мужчин украшают шрамы, а женщин наоборот. Верно? — горько усмехается Эрика.

— Нет, — уверенно отзывается Йенс. — Шрамы не украшают и не портят. Они лишь рассказывают историю, являются напоминанием о тех событиях, что произошли давно. Иногда вызывают тоску, иногда — улыбку. Что вызывает у тебя этот шрам?

Ричардсон тихо смеётся в ответ, а затем легонько треплет Ольсена по волосам.

— Мне нравится, как ты рассуждаешь, — уведомляет она. — Говорят, у художников иное мышление?

— У каждого человека своё мышление, — смущённо отзывается Йоханесс. — Ты не ответила.

— Улыбку, наверное, — задумчиво произносит Ричардсон. Она зарывается пальцами в его волосы и медленно поглаживает по голове, но глаза её смотрят в стену. Словно вспоминает что-то. Ольсен завороженно смотрит на Эрику. Он бы мечтал нарисовать её прямо сейчас, со всеми её шрамами, с этим задумчивым выражением лица и лёгким туманом в глазах. — Он напоминает мне о тех временах, когда я только стала главой. Многие тогда были этому не рады.

Она, наконец, очнулась от своего транса и расслабленно засмеялась, словно сказала что-то забавное. По коже Йоханесса пробежали мурашки. Конечно, он догадывался, что Эрике многое и многие могут угрожать, но это было очень больно. Её безумно хотелось уберечь, но как Ольсен мог это сделать? Она не обычная женщина. Она глава мафии. Повинуясь порыву чувств, Йоханесс крепко обнял её обеими руками и уткнулся лбом в её острое плечо.

— Ты чего? — тихо спросила Эрика.

— Как много ещё у тебя шрамов, оставленных другими людьми?

— Эй, я ведь не учительница в школе, — мягко произнесла Ричардсон, продолжая поглаживать его по голове. — Это часть моей жизни.

Но Йенс никак не отреагировал. С каждой минутой он чувствовал себя ещё более и более потерянным. Он ненавидел Кристиана, но тот хотя бы был приближен к мафии и имел своё влияние в ней. Быть может, он мог в случае чего защитить Эрику. Может быть, его ненавидели, но он мог дать ей хоть что-нибудь. В отличие от Йенса. Ольсен в руках ни разу пистолет не держал, видел всего пару раз, и то, вероятно, только благодаря Эрике. Невозможность уберечь любимую женщину убивала. Если Ричардсон потребуется помощь, если она будет в опасности, то Ольсен ничего не сможет сделать. Вероятно, он мог принести ей лишь проблемы. Мужчина ведь даже любил её неправильно. Там, где нужно было понять, ревновал, там, где нужно было просто сделать то, чего она хочет, раздражался.

Йоханесс не чувствовал себя достойным этой женщины. На кой чёрт он вообще влюбился в неё?!

Эрика нежно взяла мужчину за руку и заставила коснуться пальцами шрама на своём лице. Йоханесс поднял голову, всматриваясь в её левую разделённую напополам рубцом бровь.

— У меня не все шрамы из-за других людей. Смотри, этот у меня из-за того, что я упала с качели, когда была маленькой, — Ричардсон измученно улыбнулась. — Было очень больно. А сколько крови! Мама и папа испугались больше, чем я сама. Вроде бы он и на лице, а я бы совсем не хотела, чтобы он пропадал.

В бирюзовых глазах на миг проскользнула тоска. Йоханесс затаил дыхание. Она сама, добровольно позволила ему узнать что-то личное о себе. Этот шрам, пересекающий левую бровь. Он всегда нравился художнику. Пускай кто-то скажет, что он портит красивое фарфоровое лицо, но Йоханесс считал, что эта деталь очаровательна. Как недостающий последний мазок кисти. Без него картина не была бы законченной. Ольсен нежно поцеловал и этот шрам, а Эрика тихо хихикнула, попытавшись его отпихнуть от себя.

— Теперь твоя очередь! — требовательно произнесла она.

— Что?

— У тебя есть шрамы?

Йоханесс несколько раз удивлённо моргнул, словно не совсем понял, о чём говорит Ричардсон, но потом, на мгновение задумавшись, всё же покорно расстегнул рубашку и положил её руку к себе на плечо, где прощупывался небольшой рубец. Эрика тут же принялась изучать его пальцами. От её нежных поглаживаний на щеках мужчины проступил румянец.

— Откуда?

— Упал с велосипеда. Я очень хотел научиться кататься на нём, а отец отказывался меня учить. Пришлось самому. Пиздец намучился тогда, — он хрипло усмехнулся, а затем испуганно округлил глаза, когда Эрика вдруг вытянулась и коснулась губами его плеча. — Эрика! — смущённо воскликнул Йенс.

— Что? Разве ты не сам придумал правила? — хитро ухмыльнулась Ричардсон. — Я показываю шрам, рассказываю о нём, потом ты целуешь. И наоборот.

— Тебе было не обязательно, — пробурчал Ольсен.

— Эй! Тебе не понравилось?

— Понравилось.

— Вот и не ворчи, — она легонько щёлкнула его пальцами по носу, а затем заливисто рассмеялась.

Йоханесс откашлялся, хотя на самом деле он просто боролся с приступом удушья из-за её очарования.

— Твоя очередь.

Эрика кивнула головой, а затем стянула своё платье ещё ниже. Теперь оно держалось исключительно на бёдрах. Вообще-то было достаточно тяжело думать и сохранять самообладание, когда на коленях сидела Эрика Ричардсон в кружевном красном лифчике и едва висящем платье, но Йенс старался. Слишком интимный момент, чтобы так просто взять его и испортить. Её талию обрамлял красивый поясок, к которому обычно крепятся чулки. Йоханесс положил на него руки, приобнимая Эрику. Из-за ткани пояска торчало несколько неровных шрамов, причём сильно друг от друга отличавшихся. По свежести тоже. Но Ричардсон словно намеренно их упустила, положив руку Йенса на своё нижнее правое ребро. Там находился округлый шрам, словно бы след от пули. Ольсен поёжился.

— Не бойся ты так! Я сама себе его случайно поставила, когда училась стрелять, — усмехнулась Эрика.

— Оружие детям не игрушка, в курсе? — фыркнул Ольсен.

— Бу-бу-бу. Твоя очередь.

— Нет. Ты забыла правила?

Он слегка приподнял Эрику и усадил на стол рядом с креслом. Ричардсон успела лишь ошарашенно ахнуть. Теперь Йоханесс с чистой совестью стащил целиком её платье и откинул в сторону, оставив женщину в одном белье. Эрика сидела так, что поясок на её талии теперь был на уровне глаз сидящего Ольсена. Он, как и полагается, оставил поцелуй на шраме от пули на её ребро.

— Дурак! — возмутилась Ричардсон. — Я тебе не разрешала так делать.

Йенс довольно улыбнулся и положил голову на её ногу.

— И что?

— Ничего. Дурак.

И снова его взгляд упёрся о шрамы, торчащие из-за пояска. Йоханесс вдруг понял, что на Эрике всегда были пояски под платьем. Раньше ему казалось, что ей просто так нравится, что это элемент её образа, но сейчас мужчина вдруг понял, что, вероятно, под красивой тканью скрываются настоящие шрамы. Они отличались от всех предыдущих, но походили на то, что было на её руках. Эрика, заметив его взгляд, поправила поясок так, что теперь Ольсен видел только её здоровую кожу.

— Твоя очередь, — в её голосе проскользнули стальные нотки.

— У меня больше нет шрамов, — помотал головой Йоханесс. — Только если что... но его не видно, — он коснулся своего подбородка. — Здесь, в общем. Подрался.

— Из-за девушки? — Эрика прищурилась и протянула руку, чтобы коснуться подбородка Йенса.

— Нет, просто один мудак подумал, что будет забавно вырвать у меня из рук мой же рисунок, — фыркнул мужчина.

— Какой ты злой и грозный, — издевательским тоном произнесла Ричардсон, хихикнув. Потом она поманила Йенса к себе, чтобы поцеловать. — Моя очередь, да? — пробормотала она задумчиво.

— Эрика. А на... твоих руках?..

— Я думала, мы не хотим говорить о моих шрамах, оставленных людьми, — тихо отозвалась женщина и тут же отвела взгляд.

— Людьми?

— Перестань! Это перестало быть весёлым, нужно же тебе всё испортить было, — надула щёки Ричардсон.

Galpe — Lovely

— Прости, — виновато отозвался Ольсен. Ну конечно, он всё же умудрился задеть что-то личное. Не надо было. Видно же, что эти шрамы какие-то... другие. Неправильные.

Он стал целовать её острые коленки, словно пытаясь заслужить прощение. Эрика вздрогнула и перевела не него удивлённый взгляд. Йоханесс ненавидел себя каждый раз, когда в бирюзовых глазах возникала тоска или недоверие, потому что отчаянно и безумно этой женщине он хотел подарить лишь ласку и тепло. Он хотел доказать ей, что будет хранить каждую её тайну, словно ценное сокровище, хотел доказать ей, что бережёт каждую её улыбку, что хочет заставить её цвести, а не сорвать и поставить в вазу, чтобы завяла спустя несколько дней.

Губы касаются кожи её худых ляжек, и даже на их внутренней стороны Йенс чувствует кожей несколько мелких шрамов. Он больше не хочет заставлять Эрику вспоминать те моменты прошлого, которые заставляли её страдать и плакать. И он не хочет, чтобы их встречи ассоциировались у неё с ковырянием в прошлом. Он целует её бёдра, оглаживает руками, становится не слишком удобно — приходится слезть с кресла и встать на колено. Впрочем, перед этой женщиной только на коленях и стоять — земная Богиня. Эрика почти не шевелится, лишь рвано дышит, как будто бы слегка испуганно. Она неуверенно кладёт руки на его плечи, слегка сжимая, и Йенс поднимает на неё глаза, смотрит самым честным взглядом и нежно улыбается.

— Прости меня, моё солнце, — произносит тихо. — Прости меня. Грубого, невежественного. Я хочу, чтобы ты улыбалась. Не грустила. Это всё, чего я хочу. Позволишь мне?..

Он ведёт ладонью от её коленки к бедрам, затем — чуть выше, к талии, оглаживает колеблющиеся рёбра. По её телу бежит лёгкая дрожь, но Ричардсон неуверенно кивает головой. Продолжает молчать.

Йоханесс стаскивает с носа очки и откладывает их куда-то в сторону. На её ногах прозрачные чулки, и Ольсен бережно приподнимает сначала одну её ножку, чтобы оголить молочную кожу, отстёгивает ремешки, тянущиеся к талии, затем другую. Делает всё нежно и бережно, потому что хочет заслужить её доверия. Хочет, чтобы Эрика видела в нём не того, кто может причинить боль, а того, кто хочет залечить все её шрамы. Даже те, что прятались под тканью пояса. Снова целует внутреннюю поверхность её бёдер, проводит по ней языком, ласкает. Проводит пальцами, слегка надавливая на кожу. Йоханесса к Эрике неимоверно тянет, и, вероятно, это то, что вылечить невозможно.

Он притягивает Ричардсон к себе ближе, заставляя сесть почти на самый край стола. Слегка приподнимает, чтобы снять белье и оставить полностью обнажённой снизу. Йенс бережно кладёт ножки Эрики к себе на плечи. Он осторожно прикасается языком, и Ричардсон тихо ахает. Она на вкус сладковато-солёная, и запах у неё, как и полагается, притягательный. Ольсен понятия не имеет, что на него нашло, но так всегда — с Эрикой он теряет голову, сейчас вообще понятие реальности рассеивается. Но Йоханессу хочется всё сделать правильно, хочется, чтобы ей понравилось.

Он снова касается, но уже более настойчиво, выводит языком замысловатые узоры, чтобы понять, на какой женщина больше отзовётся. Она поражённо зарывается пальцами в его волосы, тихо всхлипывает, когда Йоханесс находит подходящий ключик. И старается изо всех сил, ласкает языком, сначала медленно, плавно, а потом слегка наращивая темп, пока её хрупкие пальцы слегка тянут взлохмаченные волосы, пока её нежные бёдра слегка сжимают голову. Йенс кладёт руки на ножки Эрики, надавливая на них, чтобы удержать в одном положении.

Он захлёбывается, тонет буквально в её протяжных стонах, ударяющихся о стены комнаты, в её сладком удовольствии, в её требовательных немного болезненных прикосновениях.

А затем с её губ слетает наиболее яркий губ, ноги охватывает лёгкая судорога, и Йенс сжимает её сильнее, чтобы не упала. Потом затихает. Действительно поражённая. Ольсен отстраняется и видит, как Эрика откидывается на стол спиной, сводя ноги вместе, как её хрупкая грудь быстро вздымается и опускается в неровном ритме. Йенс опускается с колена на пол и утыкается лбом в её свисающие ноги, обнимает их обеими руками.

— Твоё солнце тебя прощает, — тихо-тихо уведомляет Эрика.

И Ольсен расплывается в счастливой улыбке, покрывая тонкие ноги тысячами поцелуев.