Тайна Черного Эдинорога

22. Утро
Настало утро. Мягкий свет, пробравшись сквозь неплотно прикрытые шторы, озарил лицо его возлюбленной. Девушка улыбнулась, и мужчина не смог удержаться, чтобы не поцеловать эти губы, самые дорогие и самые нежные из всех.
Они снова заключили друг друга в объятия и скрылись под легкими одеялами. Утром неожиданно похолодало, но у влюбленных не нашлось времени, чтобы чему-то удивляться. А поводов для удивления было немало!
Ученый муж так и не понял, что за проклятие владело его возлюбленной, поскольку ни вечером, ни утром он не заметил каких-либо перемен в облике Ее Высочества. Принцесса Гриерэ – белокожая и черноволосая воительница волшебной красоты, грозного нрава и еще более безудержного характера в постели – по его наблюдениям, какой была, такой и осталась.
Однако все произошедшее между ними за последние часы, по мнению Алема Дешера, было неподобающим и совершенно недопустимо для любой благовоспитанной девушки, а тем более для принцессы.
Он живо припомнил, что отец его приходится троюродным братом царю царей Джэаруба. То есть сам Алем Дешер по сути является принцем страны, которая лежала за тремя морями. А потому он, еще даже не успев одеться, незамедлительно упал на колени и торжественно объявил Ее Высочеству о своем твердом и непреклонном намерении взять ее в жены.
И вот, стоя коленями на холодном полу, совершенно нагой и беззащитный пред волей принцессы Гриерэ, что гордо взирала на него с высоты мягких пуховых перин, Алем Дешер, как и прежде, ожидал королевского гнева, дальней ссылки или чего-нибудь еще более страшного, но получил лишь смущенную улыбку и ее незамедлительное согласие.
Джиа оказалась в темноте. Темнота обнимала ее своими большими и ласковыми руками. Она вбирала в себя ее тревожные мысли и чувства. Девушку словно бы окутывала ее любимая морская пучина. И тишина – абсолютная, непроницаемая тишина.
Затем Джиа увидела, как воды безбрежного мрака озаряются крохотными искорками. Звезды над ней, звезды под ней – то там, то тут вспыхивали огоньки. Джиа искала среди них один самый важный для нее огонек. Она искала, и нашла его.
Девушка увидела взъерошенного темноволосого мальчишку лет десяти. Он плакал, кусая обветренные губы и растирая кулачками грязь по измазанным щекам. Она ощутила его боль. И очень ясно почувствовала, как в этот самый момент переворачивается его маленький и правильный детский мир.
За короткий миг все его детство пронеслось у нее перед глазами. Она видела счастливую семью в бедной, но уютной и чистой хижине. Она слышала нежность и любовь в голосах людей. Она ощущала их спокойное и размеренное счастье.
У мальчика была старшая сестренка. Они оба помогали своей матери по хозяйству. В свободное время мальчик играл с друзьями в ведьмаков. Он любил драться с другими мальчишками.
Его сестра иногда тоже играла с ними. И все его друзья знали, что девочек обижать нельзя. Мальчик не подозревал, что чужой взрослый дядя может обидеть его сестренку.
Она увидела девочку с растрепанными черными косами. Подол ее платья был испачкан кровью. Девочка плакала тихо и обреченно. Ее брат плакал горько и зло. И он пообещал себе отомстить, во что бы то ни стало сделать так же больно тому – чужому.
С раннего детства мальчик помогал своему отцу на охоте. Он знал повадки животных и умел обращаться с некоторыми из них. Он выследил плохого дядю. Затем он наловил на болотах гадюк и подкинул целый мешок со змеями в постель тому, кто обидел его сестренку.
Это было первое в его жизни убийство. Впервые в жизни он встретил Смерть. И на этот раз Смерть была на его стороне. Она помогла ему справиться с обидой.
Мальчик сильно переменился с той поры. Он стал надолго отлучаться из дома и проводил много времени в одиночестве. И вот однажды в лесу он снова встретил Смерть.
Это была вторая их встреча. Смерть была похожа на человека в волчьей шкуре, но оскал его обнажил настоящие звериные клыки.
И мальчик не испугался. Когда тварь напала, он даже не попытался бежать. Вместо этого он принялся размахивать палкой, целясь в мутные глаза чудовища. Волколак серьезно ранил мальчика, но убить не успел.
Его спас подоспевший на помощь воин с сияющим серебряным блеском мечом. Воин расправился с оборотнем, перевязал раны мальчика и строго отругал его.
– Сопляк, чтобы сражаться, для начала научись, – сказал воин мальчику, а потом посмотрел в его золотисто-карие глаза и добавил: – Хочешь научиться?
– Да! – ответил ему маленький Летодор.
– А ты не боишься смерти? – спросил воин.
– Я не боюсь! – гордо ответил мальчик. – Я уже убивал, и убью снова, если так надо.
И Летодор позволил Смерти забрать маленького мальчика внутри себя, как когда-то это сделала и маленькая Василиса. Как и она, мальчик убежал из дома.
Он учился. И убивал. Убивал много и безжалостно. И Смерть стала ему верной подругой. И это был его выбор и его путь.
Землетрясение, сопровождаемое страшным ураганным ветром, затихло. Ветер принес небывалый холод, словно бы само лето покинуло окрестности Самториса. Небо заволокло серыми тучами. И теперь из этих туч беспрестанно сыпались ледяные хлопья.
Монастырь Нороэш, что располагался в лесах недалеко от Самториса, отныне был стерт с лица земли. Вместо него посреди леса образовалась холмистая серая проплешина, будто остатки от гигантского кострища. Не осталось даже намека на строения. В прах рассыпался камень стен, не было видно и человеческих останков.
Однако мужчина, кутающийся в шерстяную мантию, знал, что глаза могут обманывать. Доверяясь слуху, он долго искал и наконец нашел среди холмов слабый, но уверенный огонек жизни.
Мужчина упал на колени и осторожно извлек из-под серого пепла хрупкое тело. Как ни странно, девушка была не только жива, но и невредима. Что бы здесь ни произошло, стихия не тронула ни волос, ни кожи, ни даже ее одежд. И только на запястьях девушки алели свежие порезы, а ее губы и шея приобрели мертвенно-серый оттенок.
Мужчина обнял ее, точно ребенка, и закутал в шерстяную мантию.
Девушка осталась жива, но только физически. Ее сознание невозможно было нащупать в этом времени и пространстве: оно унеслось куда-то далеко. А ее душа рассыпалась на осколки, словно разбитое зеркало.
Впрочем, в отличие от настоящего зеркала, осколки души обладают куда большей пластичностью. Чего только не способна пережить душа. Хотя иногда ей и требуется помощь для восстановления. Мужчина был целителем, и он мог оказать эту помощь.
Он глубоко вдохнул морозный воздух и запел. Он пел, и сильный красивый голос его разносился по омертвевшей равнине. Иссохшая природа и пепел человеческих останков были глухи к мелодии, вторящей витали, однако для потерянных душ – для десятков все еще страдавших душ – она оказывала исцеляющее воздействие.
Мелодия находила самые заплутавшие огоньки и окутывала их подобно теплым и ласковым объятиям, в которых забывались все страхи и тревоги. Мелодия помогала рассеять их гнев и забыть об обидах. Она собирала воедино разбитые и рассыпавшиеся души и, подобно путеводной звезде, указывала им верное направление.
Мужчина пел, и волшебство его голоса наполняло новыми силами жизни застывавшую у него на руках девушку. Поблекшие и разрозненные осколки ее души вновь озарялись светом и красками. И пусть отныне этот узор будет иным, нежели прежде, но оттого он не станет менее прекрасным.
Многое зависело и от нее самой. Сможет ли она использовать пережитую боль во благо или же предпочтет иной путь?
Мужчина склонился над девушкой и легко коснулся губами ее посеревших губ, вдыхая в них собственную силу.
Сознание возвращалось медленно и тяжело, словно его волочили по острым камням. Все тело пронизывала боль.
Особенно больно было в груди и в горле. Так больно, словно разом изломали все ребра и порвали мышцы гортани. Больно было дышать и глотать, ощущать сквозь веки дневной свет.
И только звуки пения исцеляющим волшебством доносились до ее слуха сквозь вязкую и холодную темноту.
Мелодия по мелким крупицам возвращала желание… жить. Мелодия как будто восстанавливала порядок внутри ее. Она напитывала силой жизни все вокруг, проникала под кожу и разливалась в воздухе, струилась по земле и наполняла собой почву, камни и деревья.
Но даже она была не в силах оживить мертвые оболочки человеческих тел.
Джиа снова ощутила чужую боль и услышала плач новорожденного. Она увидела залитую утренним светом постель и мертвую женщину под окровавленными простынями. Она увидела убитого горем мужчину, стоящего на коленях подле кровати. Боль и восторг странным образом мешались у него на сердце.
– Господин, у вас девочка… – услышала она женский голос. – Единый забрал душу вашей жены в свои светлые чертоги, но даровал вам дочку. Отпустите же госпожу и примите на руки эту милую крошку…
Мужчина поднял голову. Хотя его лицо и было мокрым от слез, он улыбался. Он аккуратно взял на руки крохотное дитя, обернутое белой пеленкой, и неописуемое счастье заполнило все его существо. В его руках была Жизнь.
Джиа ощутила восторг, нежность, безграничную любовь и его надежные объятия.
Девушка открыла глаза. Она больше не прижималась к мертвому телу. Напротив, ее саму обнимали теплые и живые руки. На белых складках одежды лежали серые хлопья – пепел или грязный снег? Снег?
Такие же хлопья покрывали все вокруг и сыпались с серого неба.
Сильная, насыщенная, животворящая мелодия стихла. Теперь мужчина лишь тихо напевал себе под нос какую-то детскую колыбельную.
– Я безумно любил жену, – прошептал он, поглаживая Джиа по волосам. – Но мы были слишком разными. Не просто из разных родов, но… разных видов. Нам нельзя было иметь детей… Однако Единый распорядился иначе. Чудом моей возлюбленной удалось зачать и выносить ребенка. Самих родов она не пережила. – Он перевел дыхание. – Мне было очень больно расставаться с ней. Но… я отпустил ее. Вынес урок из этой боли. Я выбрал жизнь. Продолжил жить из любви к миру. И, разумеется, из любви к дочери. Ты могла видеть ее на концерте. Рыжая девчушка…
Вспомнив девочку, Джиа слабо улыбнулась. Боль, на время затаившись, уже не пожирала наемницу. Но от ее когтей остались глубокие ноющие раны под ребрами.
– Ты переживешь эту боль. Потребуется время. Боль не уйдет, но затихнет, – продолжил Дэрей Сол, обнимая Джиа и, словно ребенка, укачивая ее на руках. – Поверь мне…
Наемница видела над собой лишь светло-рыжие пряди его волос и плоское серое небо. Она явственно ощущала, что все пространство вокруг них покрыто трупами. Люди, звери, птицы, насекомые, деревья, трава, земля – все было мертво. Остались лишь пустые покинутые оболочки. Лишь пепел, сохраняющий форму до первого дуновения ветра.
Серый снег падал с неба. Было очень холодно.
Джиа попыталась что-то сказать, но гортань и легкие скрутил спазм. У нее не вышло даже откашляться. Она чуть было не задохнулась.
– Да, – спокойно произнес мужчина, покачивая ее. От его голоса спазм слабел и отпускал. – Они мертвы. Все мертвы. Все мертво.
Джиа не могла ни застонать, ни заплакать, хотя от слов жреца ей и захотелось взвыть. Почему, зачем он так добр с ней? Это же она убила… все! А он – Верховный жрец, Его Святейшество, Солнце, что выжигает зло, Свет дня, что разгоняет ночные тени…
Он улыбнулся, словно прочитав ее мысли.
– Свет дня и тьма ночи, сила жизни и сила смерти не могут существовать друг без друга, – сказал он. – Ночью – все тьма, но свет огня, как и свет солнца – днем, дают теням новую силу. Ты сумеречная лиса и понимаешь это… Как думаешь, во что превратится жизнь, если не будет смерти? Не потеряет ли она вкус? – Он посмотрел на небо. – Ночью отдыхает тело, а в смерти – душа. Душа же, что не ведает отдыха, обречена на жизнь в бесконечной старости, в болезнях…
«Я не понимаю, ничего не понимаю…» – с горечью подумала Джиа.
– Знаешь историю про живую и мертвую воду? – спросил Дэрей Сол. – Было время, когда магия была доступна всем, и сами боги ходили по земле… Тебе ведь читали истории о первых эпохах в детстве?
«В детстве…» – наемница только сморщила лицо и отрицательно дернула головой.
– Не знаешь, – разочарованно вздохнул жрец, поглаживая ее по щеке. В его пальцах уже не было той звенящей и пугающей силы, а только нежность. – Тогда слушай. У силы витали множество проявлений. Она – это и живая вода, и мертвая. Живая вода излечивает все хвори и даже может вернуть к жизни. Но она убьет, если не испить прежде нее мертвой воды.
Девушка напрягла все свои силы, и на этот раз из ее покалеченного горла вырвался болезненный стон. Что произошло? Что она натворила?
– Этой ночью множество душ, хранящих в себе витали, было принесено в жертву. – Жрец устремил взор куда-то вдаль. – Но ты остановила ритуал, дав им напиться мертвой воды. Ты не позволила им пропасть. И отныне души этих людей вернутся в круговорот витали. Они познают новую жизнь. Излечится и это место. Со временем. Но сейчас я хочу, чтобы жила ты, Джиа. Джи-иа-а, – протяжно повторил Дэрей Сол, снова поймав ее взгляд. Его голубые глаза стали почти прозрачными, как будто наполнились светом. – На старом наречии «день», верно?
Джиа зашипела. Какое же нелепое прозвище она себе выбрала…
– Я не чую людей так же хорошо, как ты, Джиа, – продолжил жрец. – Но я чувствую, что ты еще не нашла себя. Ибо ты – не день. – Он помолчал. – Хотел бы я знать твое настоящее имя…
Девушка лишь всхлипнула. Она попыталась пошевелиться, сжала и разжала пальцы на руках и на ногах. На этот раз она ощутила свои конечности, однако гортань ей не подчинялась.
И вдруг Дэрей Сол склонился к самому ее лицу и поцеловал в губы. И сердце Джиа содрогнулось от нового приступа боли, но вырваться девушка никак не могла. Сначала не могла, а потом и не хотела, окутанная силой.
Чувство это не имело ничего общего со страстью, с тем, что Джиа испытывала, когда ее целовал Летодор. Жрец своим дыханием словно заставлял ее дышать. И с каждым вдохом, с каждым глотком ее сердце билось все увереннее, а боль в груди таяла.
Отчасти нечто похожее наемница ощущала, слушая музыку, высекаемую жрецом из огромного и неведомого ей инструмента. А сейчас, во всеобъемлющей тишине, Джиа слышала, как подобно этой мелодии бьется его сердце.
Наконец Дэрей Сол отпустил ее, и Джиа смогла самостоятельно сесть на колени. Она огляделась и совершенно не узнала местность. Вопреки ее ожиданиям, все вокруг покрывал лишь серый снег. Не было видно ни камней, ни деревьев, ни тел – только пустая заснеженная поляна в темном кольце далекого леса.
Затем она перевела взгляд на свои руки. Ее ладони покрывала темная пыль засохшей крови. Кровь. Пепел. Это ее рук дело. Но как? И как Верховный мог такое допустить? Это же его жрецы, почему он не почуял?
– Я могу исцелять, но не чуять болезнь, – печально проговорил он. – А ты чуяла, но не смогла рассказать мне всей правды. Это наша общая ошибка. Но ошибка – еще не вина. И выбор всегда остается за нами: жизнь или смерть?
«Черный единорог остался жив, – припомнила наемница. – На иссохших деревьях уже никогда не появится листва, но отныне здесь поселится надежда. – Она горько усмехнулась про себя. – Надежда на что?»
– Единорог? – повторил Дэрей Сол. При виде ее удивления его губы озарила робкая улыбка. – Прости, твои мысли – это единственная возможность услышать тебя сейчас… Во время поцелуя мы соприкоснулись душами, сплели наши витали. Это позволило протянуть между нами нить связи. И теперь мы можем читать мысли друг друга. Но это временное волшебство.
«А ты… – несмело подумала Джиа. – Ты здесь меня нашел? На этом самом месте?»
Жрец кивнул. Тогда наемница вытащила из рукава куртки кинжал. Солдаты забрали ее меч, но потайных карманов не прощупали или попросту не посчитали нужным это сделать.
Одной рукой она схватилась за конец своей длинной косы, а второй безжалостно перерезала волосы у ее основания. Девушка прижала косу к груди и прикрыла глаза, но лишь на мгновение. Затем при помощи все того же лезвия она вырыла ямку и тщательно закопала волосы.
«Я даже не успела сказать, что люблю его, – всхлипнула она, поглаживая землю. – Я даже не успела это понять. А теперь слишком поздно! И слишком больно… Как же больно…»
Мягкие хлопья сменились колким дождем. Дэрей Сол окинул взглядом небо и вздохнул:
– Ты должна уходить. Пока есть время. Время – это все, что я могу тебе дать сейчас. Обещаю, что накажу виновных. Но в глазах единого закона сумеречные лисы совершили преступление… А потому, когда время истечет, по вашим следам выступят мстители. Ибо таков Закон.
«Спасибо… – кивнула наемница. – Спасибо тебе за все…»
Верховный жрец помог Джиа подняться и сделать первые шаги. Ноги отказывались ее слушаться, и несколько раз девушка снова падала на мокрый снег. В конце концов она заставила мышцы повиноваться.
«Дженна, – через некоторое время мысленно произнесла она, обернувшись к жрецу. – Ты хотел знать… Запомни же, мое имя – Дженна».
* * *
В своем воображении она представляла грозу посреди ясного неба, молнии, огненные столбы или хотя бы искры – хоть что-то необычное, что стало бы свидетельством случившегося волшебства. Однако даже в ее ощущениях ровным счетом ничего не изменилось. И теперь она не могла с уверенностью сказать, когда именно спало ее проклятие: за мгновение до поцелуя, в момент или сразу же после него? Или?
Обратилась ли она в лягушку с наступлением ночи или все ее страхи изначально уже не имели смысла? В том саду Алем целовал ее человеческие губы, ведь целовать лягушачью пасть попросту невозможно! Но что же, в таком случае, сняло заклятие, если не поцелуй? Чувства Алема? Ее собственные чувства к нему? Но оба они уже испытывали их в тот вечер, когда ученого взяли под стражу.
Что бы то ни было, но проклятие спало. Принцесса Гриерэ ощущала себя более чем хорошо. Она сохранила красоту и грозный, упрямый нрав, но теперь она могла подчинить себе ярость, когда это было необходимо. И она была счастлива.
Ее Высочество была счастлива настолько, что резкое похолодание и даже серые хлопья, падающие с неба, не могли расстроить эту радость. Несомненно, она еще обсудит изменение климата с Его Святейшеством. В ближайшее время им обоим придется немало пообщаться, и поводов тому будет множество, как печальных, так и радостных. Но сейчас, плотнее закутавшись в меховое манто и пришпорив белую кобылу, она скакала по заснеженному лесу.
Как бы ни было снято ее проклятие, какие бы механизмы ни привели в действие исцеляющую силу волшебства, Ее Высочество ждало еще одно испытание магией. По крайней мере, об этом говорила сумеречная наемница. Принцессу ждала встреча с той, которую она никогда в жизни не видела, но которая дала ей жизнь.
Добравшись до места, обозначенного на карте, девушка спешилась. Выросшая вблизи древних болот, она с детства знала, насколько коварны и опасны могли быть трясины. А воспитанная отцом скорее как сын, нежели дочь, она прекрасно умела по ним ходить, и потому быстро и без особого труда принцесса нашла и таинственную усыпальницу.
Несмотря на воцарившийся зимний холод, чаши белых лилий цвели как ни в чем не бывало, а лед, сковавший тонкой коркой все остальное болото, не тронул поверхность густой черной воды. Однако высокие прямые деревья вокруг усыпальницы окутал сверкающий иней, и оттого рассеялся мрак между ними.
Девушка не знала, да и не могла знать, но из-за неестественного похолодания что-то неуловимое и очень важное теперь переменилось в этом месте. Замедлилось течение жизненных сил. И некто сильный и страшный теперь спал на дне глубоким сном.
Принцесса Гриерэ склонилась над застывшей под водным саваном женщиной, словно смотрясь в свое отражение. Но только она могла заметить, что это волшебное сходство между ними все же имело одно огромное различие. Черты лица матери – ее брови, прикрытые глаза, тонкий нос и розовые губы – хранили в себе столько тепла и нежности, сколько Гриерэ не могла отыскать в себе даже в минуты их самой искренней и живой близости с Алемом Дешером.
Девушка глядела на женщину и недоумевала. Время шло, но ничего не происходило. Волшебство не работало.
– Мамочка, – с отчаянием всхлипнула она, касаясь воды кончиками пальцев. – Как же мне снять твое проклятие? Как же мне найти в себе столько тепла, чтобы растопить лед твоего сна? – Девушка стиснула зубы, чувствуя, как в груди у нее разгорается гнев. – О, дав мне жизнь, ты словно бы не поделилась со мной ни каплей своей нежности. Я выросла злой и грубой. И в этом я винила себя. Но теперь, когда я вижу тебя, я понимаю, почему так произошло… – Принцесса сжала кулаки, дрожа от ярости. – Отнятая у тебя при рождении, я не сумела впитать в себя любовь и нежность приемных родителей! В тоске по тебе я отвергала их любовь! Но все еще можно исправить! Слышишь? Мамочка, проснись же! Мне нужна твоя любовь и твоя нежность! Пусть я не научилась любить по-настоящему! Пусть мое сердце досталось мне от чудовища, которое стало моим отцом! Пускай мне перешел его гнев и не передалось твое человеческое тепло… Я такая… Как те уродцы в банках! Может, и не было никакого проклятия, а?! Просто… я гибрид, я недочеловек! Я не умею любить… Так сложилось… – Она упрямо вскинула голову. – Не умею. Да и пусть! Но я буду тебя защищать! Слышишь? Проснись! Я клянусь, что больше никому не позволю причинить тебе вред! Я… – Она заплакала. – Я буду заботиться о тебе и любить, как могу. Как умею…
Ее злые горячие слезы упали в воду. И черное зеркало дрогнуло, пошло мелкой рябью. А женщина в его глубинах вдруг открыла глаза. Их взгляды встретились, а руки потянулись навстречу друг другу, размыкая плотный покров воды.
Мать и дочь встретились, чтобы никогда больше не расставаться.