98. Глава Смерть.
Утро двадцать второго числа второго месяца.
Девушка проснулась на знакомом диване, в тишине чужой, но ставшей почти родной, квартиры. Память медленно возвращалась: вчерашнее собрание Свастонов, дорога домой в машине Изаны, тяжесть в веках, от которой не было спасения... Она уснула, кажется, почти мгновенно, едва коснувшись головой спинки кресла машины.
Потянувшись, она приподнялась, осматривая комнату в поисках хозяина. Пусто. Не слышно было ни шагов, ни шума воды из-за двери ванной - только мерный гул холодильника да тихое бульканье аквариума в углу. Плед, в который она была закутана, пахнул им и чем-то еще, сугубо его - гелем для душа и кондиционером для белья воздухом.
Скинув плед, она босыми ногами ступила на прохладный пол и направилась к приоткрытой двери ванной. Надежда была слабой, но тщетной - внутри царила та же пустынная, вылизанная до стерильности тишина.
Вернувшись в гостиную, взгляд ее упал на стул у окна. Там, на ее плаще, аккуратно лежал телефон. Рядом, прислоненная к стене, стояла гитара - обычная деревянная, с потертостями на грифе от частой игры. Изана брал ее в руки, когда мысли начинали путаться слишком сильно, и извлекал из струн что-то резкое и беспокойное.
Рядом с телефоном лежал согнутый пополам листок. На нём - угловатые, уверенные иероглифы, знакомые до боли: «Отлучусь ненадолго. Скоро вернусь. В холодильнике есть пирожные, поешь, как проснешься».
Почерк напомнил ей те проклятые письма, что сейчас лежали в ее доме, адресованные Шиничиро. По спине пробежал холодок отвращения. Но сами строки дышали суровой, скупой заботой Изаны, и это чувство - будто тебя держат за руку, хоть и слишком крепко, - приглушило неприятный осадок. Она сунула записку в карман своих шароваров.
Взгляд снова зацепился за гитару. Раз хозяина нет, а пирожные хотелось съесть вместе с ним, нужно было чем-то занять эту тягучую, звенящую пустоту.
Курокава как-то пытался ее учить, больше из упрямства, чем из реального желания. Но пальцы запомнили постановку, а уши - звук. Она могла играть простые мелодии, не претендуя на большее. Цели стать виртуозом у нее не было. Гитара была скорее способом успокоить внутренний шум, лекарством от тишины, которое ты принимаешь сам.
«Он называл это музицированием. Мне больше нравится слушать, чем играть самой... А ему - наоборот», - промелькнуло в голове. Она часто видела, как он уходил в игру с головой, лицо теряло привычную жесткость, становилось сосредоточенным и почти беззащитным. Когда же играла она, он превращался в самого придирчивого учителя: «Палец не там, расслабь кисть, не дави так».
Усевшись на пол, прислонившись спиной к дивану, она взяла медиатор. Пальцы левой руки неловко, но точно зажали первый аккорд. Правая повела медиатором по струнам. Звук родился тихим, неуверенным, но чистым. Затем - второй аккорд, третий... Мелодия поплыла, набирая уверенность, превращаясь в ту самую, простую и личную, что они когда-то, смеясь, придумали вместе. На губах девушки появилась слабая улыбка, она начала тихо подпевать, глядя на аквариум, где разноцветные тени рыбок лениво колыхались в синеве воды. Они были ее единственной публикой, и этого было достаточно, чтобы на миг забыть о мире за стенами.
И в этот миг её пронзило.
Импульс. Невыносимой, разрывающей болью, точно стрела, вонзившаяся прямо в грудь. Боль растекалась по нервам, прожигала конечности, сжимала горло. Это был не просто сигнал - это был предсмертный вопль, вырвавшийся из самой глубины чьей-то души и настигший ее здесь, в этой ложной безопасности.
Рука с медиатором дернулась в судороге. Раздался резкий, безобразный звук - лопнули две нижние струны, со свистом рассекая воздух. Гитара выпала из ослабевших рук, глухо ударившись о пол.
«Что это было?» - мысль билась, как птица о стекло. Дыхание перехватило. Внутри, поверх ужаса, полезло иррациональное, давящее чувство вины - за порванные струны. Он не станет ругаться, он лишь молча посмотрит, потом вздохнет и купит новые... Но ощущение было не о гитаре. Казалось, она порвала что-то куда более важное, невидимую нить, и теперь мир стремительно покатился в пропасть.
И прежде чем она успела это осознать, перед глазами, будто выжженная на сетчатке, возникла надпись:
[Внимание, пользователь персонажа Эма скончалась...]
Глаза девушки расширились, в них застыло чистое, немое непонимание.
«Что?..» - вырвалось шепотом, и холодная волна окатила с головы до ног.
- Как это «скончалась»? - собственный голос прозвучал чужим, тонким и испуганным.
«Этого не может быть...» - вторил внутренний голос, пока всё тело, от кончиков пальцев до губ, не начало мелко, неконтролируемо дрожать.
[Игра на выживание продолжается... Текущее количество пользователей: 2/3...]
[Следующее испытание для пользователей объявляется открытым...]
[Задание: Убить оставшегося пользователя.]
[Награда: Продолжение игры...]
«Что это значит? Был еще один пользователь? Кроме нас с ней?..» - мозг отказывался складывать чудовищный пазл. Почему задание высветилось только теперь? Почему Эму убили раньше, чем она узнали о нем? Что вообще происходит?
Ярость, острая и слепая, вспыхнула, сжигая остатки шока. Она отшвырнула гитару в сторону, вцепилась в телефон. Пальцы дрожали, сбиваясь с цифр. Номер Майки. Гудки. Один. Два. Три. Тишина в ответ. С каждой секундой безмолвия в трубке боль и ярость нарастали, сдавливая виски, подступая комом к горлу. Слезы текли ручьями, капали на пол, а дрожащая рука прикрывала рот, пытаясь загнать обратно крик, рвущийся изнутри. Тошнило.
«Кто?! Какой ублюдок посмел?!» - эмоции вышли из-под контроля, захлестнули с головой. И в этот момент, будто отвечая на ее яростный запрос, навыки внутри нее взбунтовались. Системные ограничения дрогнули под натиском чистого, необузданного отчаяния.
[Глаз Бога взаимодействует с навыком Анализа и Последней воли...]
Зрение помутнело, а затем прояснилось, показав ей картину. Улица. Эма, застывшая посреди тротуара. Рев мотоцикла, промчавшегося мимо. Мгновенная, короткая дуга, взметнувшейся в воздух стальной биты. Удар по голове. Глухой, страшный звук, которого она не слышала, но ощутила всем нутром. Тело Эмы, безвольное, падает на асфальт. Алое пятно расплывается под головой.
Вокруг - застывшие в шоке фигуры: Инуи, Майки... и сам Изана. Их лица, искаженные ужасом и неверием, были обращены не к нападавшему, а к ней, к умирающей.
- Покажите мне не их! - её крик сорвался в пустоту комнаты. - Его! Покажите мне ублюдка на мотоцикле!
Видение послушно сместилось, наведя резкость на удаляющийся мотоцикл, а затем - будто пройдя сквозь пластик шлема - на лица. Два профиля. Знакомые до боли, ненавистные черты.
Кисаки и Ханма.
Пальцы Такемичи впились в собственные ладони. Непривычно нарощенные ногти, острые как лезвия, вошли в плоть, оставляя глубокие царапины, но боли она не чувствовала. Только леденящую, всепоглощающую ненависть.
- Ублюдок! - её крик был хриплым, нечеловеческим. Она не думала о соседях, о чем бы то ни было. - Как ты посмел! Моё сокровище! Моего ангела! Эму!
Видение продолжало показывать. Майки, бледный как смерть, подходил к неподвижному телу. Говорил что-то Инуи. Сам подхватил Эму на руки, бережно, как хрупкую драгоценность, и понес. Его губы шептали что-то - историю из детства, про падение с дерева, про сломанную ногу... Бред отчаяния.
А Ханагаки смотрела и слушала, и вина вгрызалась в душу острыми клыками. Винила себя за то, что не была рядом. За то, что доверила защиту Эмы тем, кто не смог. За то, что отпустила Кисаки из виду, позволила ему выскользнуть в тень, хотя знала, на что он способен. Знала!
- Чем я вообще занималась до сих пор, если не смогла её спасти?.. - прошептала она, и голос сорвался. - Почему она, а не я?..
Она искренне верила, что место на холодном асфальте должно было быть её.
В конце концов, опустошенная, она снова схватила телефон. Набрала другой номер. Трубку подняли практически мгновенно.
- Хана, что-то случилось? Я же оставил записку... - голос Изаны звучал натянуто, в нём уже звенела тревога, которую она сейчас, знающая всё, считывала с первой ноты.
- Изана... - её собственный голос был плоским, лишенным интонаций, страшным в этой своей неестественной пустоте. - Какого хуя Эма мертва?
На том конце провода воцарилась тишина. Только слышалось неровное, прерывистое дыхание.
- Ты, блять, знал, что Кисаки собирался убить Эму? Говори!
- Да, - ответил он после паузы, и его тон стал жестким, оборонительным. - Он предлагал мне это как план, чтобы окончательно сломить Майки. Я запретил ему это делать!
- Ты мне не сказал... - в её словах не было вопроса, только приговор.
- Хана, я не знал, что он решится на это до сегодняшней ночи! И тем более не думал, что он станет марать руки сам!
- Это не оправдание! Ты обещал мне! - её голос сорвался в крик. - Обещал, что никто не пострадает! Почему из всех людей умерла именно Эма?! Почему не кто-то другой?!
- Хана, прошу, успокойся! Я сейчас приеду, и мы придумаем, что сделать с этим ублюдком! - он пытался говорить твердо, но в голосе прорывалась беспомощность.
- Не нужно меня успокаивать! Я не истеричка! Верните мне мою Эму! Верните её мне! - она кричала, захлебываясь слезами и собственной яростью.
Изана понял - рациональный разговор кончился, не начавшись.
- Прошу тебя, Хана, я сделаю всё, что захочешь, только успокойся хоть на секунду! Тебе нельзя нервничать!
Его забота, запоздалая и бесполезная, прозвучала как последняя капля. Он услышал глухой стук - будто что-то упало на пол. Потом - тишину. Абсолютную.
- Хана?.. Хана?! - в его голосе прорвалась настоящая паника.
Он бросил трубку, рванул к своему дому, набирая на ходу номера остальных, выясняя, кто ближе к его дому и кто мог его забрать на машине.
Первым пришел Какучо. Он нашел её на полу в гостиной, без сознания, лицом вниз. Порванная гитара валялась рядом. Телефон был зажат в ее мертвенно-бледной, но все еще сжимающей аппарат руке. Она не очнулась с момента падения.
Он отнес ее в больницу, где врачи, ознакомившись с историей её бесконечных сотрясений, стрессов, нарушений и скитаний, вынесли вердикт: тяжелое психосоматическое расстройство на фоне хронической травмы и острого шока. Нервная система на грани. Требуется срочная госпитализация, покой, лечение. Какучо, не вдаваясь в медицинские термины, понял главное - всё очень, очень плохо. Ему было плевать на последствия. Он дал врачам контакты ее отца. Здоровье Такемичи перевешивало всё.
Вскоре в больницу ворвался Изана в сопровождении братьев Хайтани и Мочидзуки. Их вопросы сыпались на Какучо градом. Тот, не в силах пересказать пугающий медицинский жаргон, лишь отводил глаза и повторял: «Всё плохо. Очень».
Курокава, не слушая увещеваний медперсонала, прорвался в приемный покой. Он отшвырнул занавеску у постели. Кровать была пуста. Окно первого этажа - распахнуто настежь. Холодный ветер гулял по стерильной комнате.
- Что? - не поверил своим глазам он. - Я... Я только что вышла, она спала! - растерянно пролепетала медсестра.
- Вы чем тут занимаетесь?! Как пациентка могла сбежать?! - его гневная тирада заставила медперсонал отпрянуть.
- Её нужно немедленно найти, она в критическом состоянии, - попытался вставить слово один из врачей.
- Блять... Все, искать её! Немедленно! - приказ прозвучал на всю больницу, и засуетились все - и его люди, и перепуганные медики.
Изана опустился на стул в коридоре, сжав голову руками. Нервы пели огненную песню. Если с ней что-то случится... Если она... В голове созрел план, жестокий и четкий. Если её не найдут до вечера, она точно придет на битву. А значит...
- Какучо, - он поднял голову, и в его глазах горел холодный, расчетливый огонь. - Позаботься, чтобы Кисаки сегодня обязательно приперся. А я позабочусь о том, чтобы стало на один труп больше. Сделай вид, что я всё еще на его стороне.
Он улыбнулся. Улыбка была ледяной и беспощадной. Кисаки использовал его, как пешку. Но теперь у Изаны появилось нечто, ради чего можно было сломать всю доску. И он собирался начать с самой ядовитой фигуры.
* * *
Тем временем девушка, сбежавшая из больницы в тонкой майке и красных ярких штанах, босиком бежала по холодным переулкам. Люди оборачивались, кто с удивлением, кто с жалостью. Единственное, что она успела схватить с больничной вахты, - это свои серьги и подвеску. Она надела их, прижавшись в ледяной сырости между двумя зданиями, чтобы перевести дух. Ступни были содраны в кровь и посинели от холода, но она не чувствовала боли. В горле першило, виски пульсировали, мутило от слабости и горя. Но она не могла остановиться.
Её влекла туда не мысль, а навык - тянущаяся нить вины, тоски, последней воли, указывавшая путь. Она бежала к тому месту, где сейчас находилась Эма. Туда, где ей предстояло увидеть итог своей глупости.
Путь был долог. Её окликали, предлагали помощь, куртку, обувь. Она не слышала. В ушах стучало только сердце, бешено требовавшее невозможного - услышать в ответ стук другого, живого сердца.
Она остановилась перед унылым фасадом городского морга. Энергия смерти, тихая и всепроникающая, сочилась оттуда. Такемичи сделала шаг. Еще один. Вошла внутрь.
Пустые, вымытые до блеска коридоры, запах хлорки и чего-то приторно-сладкого. Она шла, не зная комнаты, но ноги несли её сами. Остановились у одной из дверей.
Рука, холодная и мокрая от пота, легла на ручку. Она надавила.
Комната была небольшой, тускло освещенной. Посредине - металлический стол. На нем - вытянутая фигура под белым саваном. Из-под простыни виднелись только голова.
Такемичи сделала шаг вперед, и ноги подкосились. Шок, сдерживаемый бегом и яростью, накрыл с новой, сокрушительной силой. Она упала на колени, больно ударившись ладонями о пол. Но не остановилась. Поползла. Подтянулась к столу. Дрожащей рукой отогнула край простыни.
Под тканью лежала рука Эмы. Холодная, восковая, невероятно тяжелая. Совершенно расслабленная. Такемичи взяла её в свои замерзшие ладони. Зависть к этому покою сменилась такой болью, что мир померк.
- Э-эм-ма... - голос сорвался на шепот, полный хрипов и слез. - П-прости... прости меня...
Она прижала холодную ладонь к щеке, не в силах вымолвить больше ни слова. Слезы текли беззвучно, капали на пол, на простыню, на эту безжизненную руку.
* * *
Она не знала, сколько провела так времени. Часы в этом месте, казалось, остановились. Но дверь открылась.
В проеме, застыв, стоял Дракен. Его широкие плечи заполнили пространство. Взгляд скользнул с её сгорбленной фигуры на тело под простыней. Кен Рюгуджи смотрел на мертвую Эму так, как Такемичи никогда не видела. В его глазах не было гнева. Только пустота, глубокая и бездонная, как та, что зияла теперь в её собственной душе.
Голубые глаза Такемичи поднялись к нему, встретились на секунду и тут же, в испуганном стыде, опустились. Она чувствовала себя виноватой перед ним. Ведь Кисаки был в её банде. Она допустила это.
- Дракен... - выдохнула она.
Он не отреагировал, словно не слышал.
- Это был Кисаки... - она сказала очевидное, но необходимое. - В этот раз я... я не смогла его остановить...
Она снова закрыла лицо руками, пытаясь удержать внутри соленый поток, который разъедал зрение, но не мог смыть образ перед глазами.
- Почему?! Почему из всех людей я не смогла спасти именно её?! - голос её сорвался, превратившись в горький, бессильный вопль. - Почему он не убил тогда меня?!
Парень стоял недвижимо, статуей. Он отказывался верить, но вера уже не имела смысла. Они провели так, в леденящей тишине, минут двадцать, а может, и вечность. Потом Дракен вдруг наклонился. Сильные руки подхватили Такемичи под мышки и подняли на ноги.
Её пальцы, вцепившиеся в руку Эмы, не хотели разжиматься. Они впились в холодную кожу с силой отчаяния.
- Хватит, - сказал Дракен. Голос его был низким, усталым, но твердым. - Это бессмысленно.
Она не сразу поняла. Потом поняла - сколько ни слушай, пульс не застучит. Сколько ни жди, глаза не откроются. Пальцы её разжались. Рука Эмы упала вниз, безжизненно повиснув за краем стола. Этот жест, такой окончательный и беззащитный, заставил Такемичи резко отвернуться. Признание ворвалось в сознание, сминая последние баррикады отрицания.
Он поставил её на ноги, но её шатало. Тогда он обхватил её за талию, взяв на себя часть её веса, и повел к выходу. Она шла, как манекен, не глядя по сторонам. Для них обоих в этой комнате всё действительно кончилось.
В коридоре, на железной скамейке, сидел Майки. Он поднял голову на их шаги. Увидел Такемичи - грязную, босую, с пустыми глазами и следами слёз на щеках. Ужас, чистейший и немой, отразился на его лице.
И в Такемичи, к её собственному удивлению, не проснулось вины перед ним. Вспыхнуло другое - горькое, обжигающее возмущение.
- Почему ты оставил её одну?.. - её вопрос прозвучал тихо, но отчетливо, прорезая больничную тишину. - Ты же был там...
Она почувствовала, как напряглась рука Дракена, обнимавшая её за плечо.
- Пойдем, Майки, - резко сказал Кен, разворачивая Такемичи и уводя её дальше, к выходу.
Она покорно шла, пока они не вышли на холодный воздух. Дракен отпустил её, давая возможность стоять самой. Сам отошел на несколько шагов, ожидая, когда Майки выйдет следом.
И они встали друг против друга - два столпа рушащегося мира.
- Что произошло? - спросил Дракен. Вопрос был простым и страшным.
Майки молчал. Молчание было громче крика. И тогда Дракен ударил. Точный, сокрушительный удар. Такемичи вздрогнула, но не от страха - от удивления, что удар пришелся не ей.
- Ты ведь был там. Так какого хуя... - голос Дракена нарастал, превращаясь в рык.
Он поверил Такемичи безоговорочно. А Майки... Майки не находил слов. Оправдываться, когда результат был таким, казалось ему кощунством.
- Эй, Майки! Ты вообще охуел?! - Дракен наносил удар за ударом, выплескивая всю накопленную боль, разочарование, ярость. - Ты разве не создал «Свастонов», чтобы всех защищать?! Так какого хуя арестовали Пачина?! С какого хрена Такемичи ушла в другую банду?! И даже Эме... Эме досталось!
Последний удар повалил Майки на землю. Дракен стоял над ним, дыша тяжело, кулаки сжаты.
Такемичи смотрела и понимала. Она знала вкус этой ярости, этой беспомощности. Она проживала это снова и снова в бесконечных петлях времени. К этому нельзя привыкнуть. Через это нельзя пройти спокойно.
«Эма... Что мне делать?.. Я не знаю... Мир без тебя - это ошибка. Он разрушен...» - она подняла глаза к серому, низкому небу. - «Я не хочу с этим мириться. Хочу ещё раз почувствовать, что ты рядом», - ощутить ту тихую гавань, где её всегда слушали, понимали и принимали - любую, со всеми её шрамами и странными выборами. - «Хочу увидеть тебя ещё раз...»
- Я хочу сказать тебе, как сильно люблю тебя, Эма... - прошептала она в пустоту. - Я столько тебе ещё не рассказала...
Но эта смерть была окончательной. Она уже была в прошлом. Вернуться, чтобы переписать этот исход, было некуда.
«Наш единственный оставшийся путь - во тьму. Потому что будущее больше не изменчиво...»
Ханагаки Такемичи позволила тьме войти внутрь. Позволила ей заполнить пустоту, выжечь боль, сгладить острые углы отчаяния. Она смирилась с тем, что осталась одна на этой дороге.
«Эту игру пора заканчивать».
Она развернулась и пошла прочь. Делать здесь ей было больше нечего. Оставалась одна дорога. Прямиком в ад.
* * *
Перед тем как окончательно уйти, она вернулась. В последний раз. Попыталась услышать импульс, эхо души. Но в ответ была лишь глухая, беспросветная тишина.
«Не слышно... Потому что она была пользователем?» - предположение стало приговором. Она больше никогда не услышит тот смех, тот легкий, как ветерок, голос. Рассудок замерзал, покрываясь инеем безнадежности.
Постояв пять минут, которые показались вечностью, она развернулась и пошла к выходу. На пути, в зале ожидания, снова встретила Майки. Он сидел, сгорбившись, с пустым взглядом, уставившись в одну точку.
«Сдался?..»
Она подошла и остановилась рядом.
- Майки...
Произносить его имя было невыносимо тяжело.
- Теперь ты меня понимаешь. Пускай и не совсем... - её голос звучал отстраненно, будто она говорила сама с собой. - Я знала этот вкус... эту пустоту... ещё давно. И каждый раз пыталась остановить. Если бы вы тогда... если бы вы только слушали... всё могло быть иначе.
Она не знала, зачем говорит это сейчас. Зачем обвиняет, когда обвинения уже ничего не меняли.
- Я собираюсь убить Кисаки. Если мы не смогли остановить его вместе, я сделаю это сама. Раз и навсегда.
Она пошла дальше, но свернула не туда - попала во внутренний двор, где только что дрались Майки и Дракен. Пришлось разворачиваться, и это выглядело глупо - будто она нарочно пришла, чтобы высказать ему это, и теперь уходит.
И снова ей пришлось пройти мимо той комнаты. У двери, прижавшись лбом к косяку, стояла и беззвучно плакала Хината. Её тонкие плечи вздрагивали.
Такемичи подошла.
- Хина, у тебя есть с собой телефон? - её спокойствие было пугающим, неестественным. Тачибана вздрогнула, подняла заплаканное лицо.
- Такемичи?! - она бросилась к подруге, пытаясь обнять, но та мягко, но твердо отстранила её.
- Это не важно сейчас. Мне очень нужен телефон. Он у тебя есть?
- К-конечно... - Хината, не понимая, полезла в карман пальто и протянула аппарат. - Такемичи... как ты?
Вопрос был таким простым, таким человечным и заботливым в этом царстве смерти, что у Такемичи на мгновение сжалось сердце. Она положила руку на голову Хинаты, погладила её мягкие волосы, в отчаянной попытке найти в этом жесте хоть тень того утешения, что давала Эма.
- Глупый вопрос, Хина. Всё кончено. Эму не вернуть... потому что я уже в прошлом. - Она опустила руку, набирая на клавиатуре заученный номер. - Я скоро верну тебе телефон. Пять минут.
Через несколько минут она вернула аппарат. Хината взяла его, и по спине у неё пробежали мурашки. Атмосфера вокруг Такемичи изменилась. Стала плотной, холодной, звенящей тишиной. Казалось, вокруг неё сгущалась сама тьма, поглощая свет.
- Прости, Хина. Мне нужно идти. У меня еще есть дела. А ты... побудь с Эмой, пожалуйста. Чтобы ей не было одиноко... пока я не вернусь.
Сказав это, Такемичи сама почувствовала фальшь последних слов. Хината тоже почувствовала - сердцем, инстинктом. Она поняла, что Такемичи может не вернется. Но остановить её было невозможно. От подруги веяло такой решимостью и таким холодным отчаянием, что становилось страшно до дрожи.
Хината могла лишь смотреть ей вслед и шептать молитву - всем богам, всем силам света, в которые она ещё верила, - умоляя уберечь её, куда бы та ни шла...
Напоминаю, что вы можете присоединиться к моей группе в телеграмме, где я сразу же предупреждаю о вышедших главах или, вы сможете спросить, когда примерно выйдет следующая глава. Так же мы просто можем пообщаться друг с другом в чате, кому это интересно. Спасибо за внимание 🤍
https://t.me/icyhearted