34. Одна ночь в Лонгйире
Через два часа они вернулись в крошечный порт Лонгйира. Это самый северный город Норвегии – да и всего мира, с населением около двух тысяч человек.
Нора знала это из осевой жизни. В конце концов, она мечтала об этой части света с одиннадцати лет, но ее знание заканчивалось журнальными статьями, поэтому ей все еще было неловко участвовать в разговорах.
Но путь назад оказался сносным, в основном потому, что ее неспособность обсуждать образцы камней, льда и растений или понимать выражения вроде «полосчатая базальтовая порода» и «постледниковые изотопы» списывалась на шок от встречи с белым медведем.
Она и была в шоке, все верно. Но это был не тот шок, о котором думали коллеги. Шок заключался не в том, что она могла умереть. Она собиралась умереть с тех пор, как вошла в Полночную библиотеку. Нет, она испытала шок оттого, что захотела жить. Или, по крайней мере, могла представить себя снова живой. И она хотела сделать что-то хорошее с этой жизнью.
Человеческая жизнь, по словам шотландского философа Дэвида Юма, для вселенной не важнее жизни устрицы.
Но для Дэвида Юма она оказалась достаточно важной, чтобы записать эту мысль, так что, возможно, она была достаточно важной, чтобы совершить нечто хорошее. Помочь сохранить жизнь во всех ее формах.
Как поняла Нора, работа, которую выполняли эта другая Нора и ее коллеги ученые, как-то связана с определением скорости таяния льда и ледников в этом регионе – так оценивались темпы ускорения климатических изменений. Этим они не ограничивались, но это было главное, насколько Нора могла судить.
Итак, в этой жизни она вносила свой вклад в спасение планеты. Или, по крайней мере, отслеживала неуклонное ее разрушение, чтобы сообщить людям факты, связанные с экологическим кризисом. Это было печально, но правильно и в конечном итоге приносило удовлетворение, как ей казалось. У нее была цель. Был смысл.
Другие тоже были удивлены. Из-за истории с белым медведем. Нора снова оказалась героем: не олимпийской чемпионкой по плаванию, но в ином, столь же приятном смысле.
Ингрид обняла ее за плечи.
– Ты наша кастрюльная вояка. Думаю, нам нужно отметить твое бесстрашие и революционные исследования ужином. Отличным ужином. С водкой. Что скажешь, Питер?
– Отличный ужин? В Лонгйире? А там такой бывает?
Как оказалось, бывает.
Сойдя на сушу, они направились в аккуратный деревянный сарай под названием Gruvelageret, стоящий на пустынной дороге в суровой долине, запорошенной хрустким снегом. Она пила арктический эль и удивила коллег, заказав единственное вегетарианское блюдо из меню, состоявшего из оленьих стейков и лосиных бургеров. Должно быть, Нора выглядела усталой, и ей на это намекнули несколько коллег, а может, дело было в том, что она не могла с уверенностью поддерживать беседу. Она почувствовала себя учеником-водителем на оживленном перекрестке, нервно ожидающим безопасного просвета на дороге.
Гюго был с ними. Он все еще выглядел так, словно ему больше пришлись бы по душе Антиб или Сан-Тропе. Ей было неловко оттого, как он на нее смотрит: слишком уж внимательно.
Когда они торопливо возвращались в свое жилье на суше, напоминавшее Норе университетские общежития – разве что поменьше, более северное, деревянное и минималистское, Гюго догнал ее и пошел рядом.
– Любопытно, – сказал он.
– Что любопытного?
– Сегодня за завтраком ты не знала, кто я.
– А что такого? Ты тоже меня не знал.
– Конечно, знал. Мы проболтали вчера часа два.
Нора почувствовала себя в ловушке.
– Разве?
– Я следил за тобой за завтраком, прежде чем подойти, и увидел, что сегодня ты совсем другая.
– Это жутковато, Гюго. Следить за женщинами за завтраком.
– И я кое-что заметил.
Нора натянула шарф повыше на лицо.
– Слишком холодно. Можем поговорить завтра об этом?
– Я заметил, что ты импровизируешь. За весь день ты не сказала ничего существенного.
– Неправда. Просто я потрясена. Из-за медведя.
– Non. Ce n’est pas. Я говорил с тобой до медведя. И после медведя. Весь день.
– Я понятия не имею…
– Этот взгляд. Я видел его прежде у других людей. И я его везде узнаю.
– Понятия не имею, о чем ты.
– Почему ледники пульсируют?
– Что?
– Это твоя область исследований. Ради этого ты здесь, разве нет?
– Наука еще не определилась по этому вопросу.
– Ладно. Хорошо. Назови мне один ледник поблизости. У ледников есть имена. Назови хоть один… Конгсбрин? Наторстбрин? Что-то припоминаешь?
– Я не хочу об этом говорить.
– Потому что ты не та, что была вчера, верно?
– Как и все мы, – парировала Нора. – Наш мозг меняется. Это называется «нейропластичность». Прошу. Прекрати пугать гляциолога ледниками, Гюго.
Гюго, казалось, немного сдал, и она почувствовала себя виноватой.
Минута прошла в молчании. Только снег скрипел под ногами. Они почти дошли до жилья, остальные были чуть позади.
Но потом он сказал это.
– Я такой же, как и ты, Нора. Я посещаю не свои жизни. В этой я всего пять дней. Но я был во многих других. Мне дана возможность – уникальная возможность – испытать это. Я скольжу по жизням уже давно.
Ингрид схватила Нору за руку.
– У меня еще осталась водка, – объявила она, когда они добрались до двери.
Она держала свою карту-ключ в перчатке, прислонила ее к сканеру. Дверь открылась.
– Послушай, – прошептал Гюго заговорщицки, – если хочешь узнать больше, встретимся на общей кухне через пять минут.
Сердце Норы забилось, но на этот раз у нее не было ни половника, ни кастрюли. Ей не очень-то нравился этот Гюго, но она была слишком заинтригована и хотела услышать, что он ей расскажет. А еще она хотела знать, можно ли ему доверять.
– Ладно, – ответила она. – Я приду.