33. Вечная мерзлота
Температура приземного воздуха на Шпицбергене поднималась в два раза быстрее, чем во всем мире. И климат менялся здесь быстрее, чем в остальных уголках планеты.
Женщина в фиолетовой шерстяной шапке, надвинутой на брови, рассказывала о том, как наблюдала опрокидывание айсбергов – это происходило потому, что теплые воды подтачивают их снизу, из-за чего вершины становились слишком тяжелыми.
Другая проблема заключалась в том, что вечная мерзлота на суше таяла, размягчала землю, приводя к оползням и лавинам, которые могли разрушить деревянные дома в Лонгйире, самом большом городе на Шпицбергене. Также существовал риск обнажения могил на местном кладбище.
Нора радовалась, что она среди ученых, которые пытаются узнать, что именно происходит на планете, наблюдают за ледниковой и климатической активностью, чтобы рассказать об этом остальным людям и сохранить жизнь на Земле.
Вернувшись на главное судно, Нора тихо сидела в кают-компании, пока все утешали ее после встречи с медведем. Она не могла рассказать им, что благодарна за этот опыт. Она лишь вежливо улыбалась и старалась избегать разговоров.
Эта жизнь оказалась напряженной, бескомпромиссной. За бортом минус семнадцать, ее чуть не съел белый медведь, и все же, пожалуй, проблема ее осевой жизни отчасти заключалась в пресности.
Она привыкла думать, что посредственность и разочарование – ее судьба.
В самом деле, Норе всегда казалось, что она произошла из длинной череды сожалений и разбитых надежд, которые эхом отзывались в каждом поколении.
Например, ее дедушку с маминой стороны звали Лоренцо Конте. Он покинул Апулию – изящный каблучок на сапоге Италии – и приплыл в свингую-щий Лондон в 1960-х.
Как и другие мужчины в малолюдном портовом городе Бриндизи, он эмигрировал в Британию, променяв жизнь на Адриатике на работу в London Brick Company. Лоренцо наивно воображал, что его ждет чудесная жизнь: днем он будет делать кирпичи, а вечерами тусить с The Beatles и бродить за ручку по Карнаби-стрит с Джин Шримптон или Марианной Фэйтфулл. Единственная проблема – несмотря на название, London Brick Company находилась не в Лондоне. Она была в шестидесяти милях к северу, в Бедфорде, который, несмотря на скромный шарм, оказался совсем не таким свингующим, как того желал Лоренцо. Но он пошел на компромисс со своими мечтами и поселился там. Работа была не гламурной, но оплачиваемой.
Лоренцо женился на местной англичанке по имени Патриша Браун, и она тоже привыкала к разочарованиям жизни, сменив мечту об актерстве на театр унылой повседневности провинциальной домохозяйки, чьи кулинарные навыки навсегда остались в призрачной тени почившей апулийской свекрови и ее легендарных спагетти, которые, по мнению Лоренцо, невозможно превзойти.
Спустя год брака у них родилась девочка – Норина мама, ее назвали Донной.
Донна выросла в семье, где родители почти постоянно ссорились, и потому считала брак не просто неизбежным, но и неизбежно скорбным делом. Она стала секретаршей в юридической фирме, а потом специалистом по связям с общественностью в совете Бедфорда, но затем с ней произошло то, что никогда не обсуждалось, по крайней мере, с Норой. С ней случился какой-то нервный срыв – первый из нескольких, – из-за чего она сидела дома и, хотя и оправилась, никогда уже не вернулась на работу.
Это была невидимая эстафетная палочка неудач, которую мама передала дальше, и Нора долго держала ее в своих руках. Возможно, поэтому она отказалась от стольких вещей. Ведь это было записано в ее ДНК – что ее ждут неудачи.
Нора размышляла об этом, сидя на корабле, пробиравшемся по полярным водам в сопровождении чаек – черноногих моевок, как сообщила ей Ингрид.
С обеих сторон в ее семье поддерживалось негласное убеждение, что жизнь неизбежно тебя обманет. Норин папа, Джефф, определенно прожил жизнь, в которой постоянно промахивался.
Он вырос с матерью-одиночкой, так как его отец умер от инфаркта, когда сыну было два года, и от него остались лишь самые смутные воспоминания. Норина бабушка по папиной линии родилась в сельской Ирландии, но эмигрировала в Англию, чтобы стать школьной уборщицей, с трудом зарабатывала себе на хлеб, а о развлечениях даже речи не шло.
Джеффа постоянно травили в детстве, но он вырос здоровяком, широким в плечах, способным поставить своих обидчиков на место. Он очень старался, хорошо проявил себя в футболе, толкании ядра и особенно в регби. Он играл за молодежную команду Bedford Blues, стал ее лучшим игроком и какое-то время был успешен, пока его не остановила травма коллатеральной связки. Тогда он устроился учителем физкультуры, сгорая от обиды на вселенную. Он всегда мечтал о путешествиях, но в итоге разве что выписывал National Geographic и порой выбирался на праздники на Киклады – Нора помнила его в Наксосе, фотографирующим храм Аполлона на закате.
Может, такими были все жизни. Может, даже самые, казалось бы, эталонно увлекательные или стоящие жизни в итоге ощущались одинаково. Километры разочарований и однообразия, обид и соперничества, но с проблесками чуда и красоты. Может, в этом и заключался единственный смысл. Быть миром, наблюдающим самое себя. Может, не из-за отсутствия достижений ее родители стали несчастными, а из-за их предвкушения. Однако Нора не имела об этом ни малейшего представления. Но на корабле она кое-что поняла. Она любила родителей больше, чем думала, и прямо там она простила их полностью.