Сачлы

Во дворе больницы Али-Иса показывал Демирову разбитые им цветочные клумбы и обвитую густым вьюнком беседку под самым окном своей комнаты. Беседка особенно понравилась секретарю райкома. Заглянув в нее и увидев там узенькую деревянную кровать, он спросил:

- Ты и спишь здесь, старик?

- Почти каждую ночь, - ответил Али-Иса, - если, конечно, погода позволяет, когда нет дождя. Можно сказать, это мой летний домик.

- Неплохо сделано, умело, молодец! - похвалил секретарь. - Тебе можно позавидовать, старик, всегда на свежем воздухе.

Али-Иса, польщенный, улыбался:.

- Если хотите товарищ Демиров, будущей весной я могу соорудить подобную беседку и у вас во дворе, - предложил он. - Сделаю - даже лучше будет, чем эта. Построю для вас зеленый дворец, райский уголок. Внутри повесим клетку с канарейкой. Честное слово, будущей весной сооружу для вас изумрудный домик, если, конечно, буду жив. Думаю, доживу до весны. Зимой, правда, я часто болею, говорю себе: нет, не дотянуть тебе, Али-Иса, до лета. Но приходит тепло - и я оживаю. Никак не может одолеть меня ангел смерти Азраил. Спросите, почему? Да потому, что я жилистый, а у ангела смерти, видать, зубы плоховаты, не может разжевать меня и проглотить. Так как, товарищ Демиров, сделать для вас такое же соловьиное гнездышко?

- До весны еще много времени, - уклончиво ответил Демиров. - Там будет видно, старик.

- Времени-то много, товарищ секретарь, а начинать надо уже сейчас.

- Прутья каркаса не сгниют под снегом?

- Нет, что вы, товарищ секретарь! Моя беседка стоит уже пять лет - и ничего. Зимой, когда снегу много, прутья прогибаются, но не ломаются. Мои прутья - очень прочные. Разрешите, я завтра же начну работать. Разве наши, местные, способны оценить мой зеленый домик? Честное слово, я построю для вас такое чудо, что слава о нем разлетится по всему району. Возможно, некоторые скажут, что беседка секретаря райкома похожа на беседку завхоза больницы. Ну и что же, пусть себе говорят. Разве у нас в стране теперь не все равны? Ведь не упадет же небо на землю оттого, что беседка завхоза будет похожа на беседку секретаря? И пусть будут похожи, ведь они - творение одних и тех же рук. Мои руки все могут. Я, как говорится, мастер на все руки. Взять, к примеру, нашу больницу. Она хоть и мала, но больные в ней все-таки лежат. И больница эта на моих плечах. Трудно мне приходится, но я выкручиваюсь: папаху Али, как говорится, надеваю на голову Вели, а папаху Вели - на голову Али.

- Нет, старик, так работать нельзя. Надо, чтобы каждый носил свою папаху. Комбинаторы у нас не в почете.

- Главное, товарищ Демиров, чтобы дело не страдало, чтобы дым прямо шел. А труба может быть и кривой...

- Нет, старик, ошибаешься. Мы требуем, чтобы и средства и результаты были на должном уровне. И труба должна быть прямой, и дым должен идти прямо. Словом, все надо делать законно, по правилам.

Али-Иса вспомнил недавнюю ревизию, которую проводили злой, чахоточного вида счетовод и дотошный Худакерем Мешинов вспомнил, как они придирались к его запутанным счетам и накладным...

- По правилам не всегда выходит, товарищ секретарь райкома, - признался Али-Иса. - Так уж устроен этот мир, так устроены люди. Столько всюду рытвин, оврагов и ям... Да вы и сами, наверное, все это отлично знаете, товарищ секретарь райкома. Одной только правдой пока не проживешь.

 думаешь?

- Да потому, что обстоятельства вынуждают меня выкручи ваться и комбинировать, потому, что немало еще есть на свете людей, которые могут из правды сделать кривду и из кривды худо-правду...

- Комбинировать - значит мошенничать, - сказал Демиров. - А мошенники наши враги.

- Порой людей вынуждают к мошенничеству. Я - старый человек, многое повидал за свою жизнь, видел и такое.

- У человека; который мошенничает, совесть не может быть чиста. Совесть должна замучить такого человека.

- Все зависит от обстоятельств, от привычки, товарищ Демиров, - уклончиво заметил Али-Иса.

- Что ты хочешь сказать этим, старик?

- Признаюсь, товарищ Демиров, если бы я не выкручивался, не комбинировал, дела нашей больницы только страдали бы. Вы справедливый человек, я верю вам, потому и говорю с вами откровенно.

- Может, тебе приходится идти на сделки с совестью и тогда, когда ты выращиваешь цветы? Может, цветы - это своего рода ширма для тебя? - спросил напрямик Демиров.

- Нет, товарищ Демиров, цветы - штука, тонкая, они требуют верного сердца, с ними нельзя лицемерить и комбинировать. Цветы моя слабость, моя страсть, болезнь.

- Похвальная болезнь, - сказал Демиров, обернулся, оглядел больничный двор, здание больницы. - Мне нравится у вас - чисто, опрятно, красиво.

- Это только снаружи, - пояснил Али-Иса. - А там, внутри, одно безобразие!

- Почему же безобразие? А ты куда смотришь?

- Что я могу сделать один? Мы все страдаем от Гюлейши Гюльмалиевой, от нашей Восьмое марта.

- Скоро сюда приедут хорошие врачи, скоро у вас все изменится, - пообещал секретарь. - Очень скоро.

- Ведра Гюлейши останутся ведрами, - вздохнул Али-Иса. - Гюлейшу никто не переделает.

Демиров не понял, спросил:

- О каких ведрах ты толкуешь, старик?

- О тех самых, какие Гюлейша подвяжет к телегам этих врачей, когда они будут бежать отсюда без оглядки.

- Мы найдем управу и на вашу Гюльмалиеву. Уволим ее, старик. Вообще отстраним от дел здравотдела.

- Тогда она начнет строчить телеграммы во все инстанции: мол, спасите, на помощь, душат женщину Востока! Будет трубить: я - Гюлейша Гюльмалиева, революционерка и так далее и тому подобное. И тогда вы получите столько писем, что в конце концов сдадитесь, скажете: черт с ней, с этой Гюльмалиевой, этой угнетенной женщиной Востока, дайте ей какую-нибудь маленькую должность при больнице, пусть работает. А Гюлейша на этой маленькой должности подожжет маленький фитиль и сделает большой взрыв. И вы, увидите с удивлением, что все ваши приехавшие доктора пустятся отсюда наутек и не остановятся до самого Баку.

- Мне кажется, старик, ты преувеличиваешь возможности своей Гюльмалиевой, - сказал Демиров. - Интересно, с помощью каких таких ведер она сможет всех запугать?

- Есть такие ведра, - ответил Али-Иса, - сколько угодно есть. У этой Гюлейши есть все, что угодно. Вот, к примеру, одно ведро... Неожиданно окажется, что ваш новый врач выдал несовершеннолетней девочке справку, позволяющую ей вступить в брак. Врач осмотрит старшую сестру, совершеннолетнюю, Мостан, а в справке будет написано имя младшей - Бостан. Откуда врачу знать, кого он осматривает, Мостан или Бостан? В направлении сельсовета будет сказано: просим освидетельствовать девушку Бостан на предмет определения возможности ее вступления в брак. А отвечать потом придется врачу. Второе ведро: настанет пора идти парню в армию, а на медицинскую комиссию придет его младший братишка, назовется именем старшего; доктор даст справку: несовершеннолетний, освободить от призыва, а его потом начнут "разоблачать", скажут: взятку получил. Третье ведро: придет к врачу дряхлый старик Вели, получит справку о возрасте, чтобы освободиться от налогов, а справка эта, с печатью, потом окажется в кармане молодого Али. Или так: принесет врач с базара петушка, а слух пойдет по городу, будто он ежедневно покупает баранов. Спрашивается, на какие деньги? Другой врач возьмет собаку и пойдет на охоту, а Гюлейша пустит слух: пьяница, опять нализался, на гору полез. Смотришь человека уже разбирают на собрании месткома. О, наша Гюлейша Гюльмалиева мастер делать из мухи слона, в этом деле она, можно сказать, профессор, никто с нею не сравнится. Много ли надо закваски на огромный котел молока? Всего одну ложку. Вечером положил, наутро смотришь: все молоко скисло. Так и в мирских делах.

Демиров нахмурился, сказал горячо:

- Но неужели ты, человек, проживший большую жизнь, будешь бездеятельно взирать на проделки этой женщины?

- Я бессилен бороться с Гюлейшой, товарищ секретарь, - уныло признался Али-Иса. - Не смогу.

- Это почему же, старик? Откуда такое неверие в, свои силы? Откуда этот пессимизм?

- Да потому что я - кулак. И мне не хочется гнить в тюрьме.

- Чепуха. Если бы ты действительно был кулаком, тебя загребли бы и без помощи Гюлейши.

- Ошибаетесь, товарищ Демиров. Честное слово, ошибаетесь. Недаром люди говорят: дом, который не разрушит женская сплетня, не разрушит и сам аллах. Я, старый кулак, боюсь нашу Гюлейшу Гюльмалиеву больше, чем самого Гиясэддинова, нашего товарища ГПУ. Гиясэддинов мне ничего не сделает, а Гюлейша Гюльмалиева может упрятать меня за решетку в любой момент. Пустит слух, прибегнет к клевете, сделает из мухи слона и крышка мне, конец, старый садовод превратится в волка с сатанинскими рогами или в дикого кабана с саблевидными клыками.

- Странные дела творятся у вас, старик. Очень странные, - покачал головой Демиров. - Не нравится мне все это.

- Увы, но это так, товарищ райком. Именно поэтому мне частенько приходится изворачиваться, надевать папаху Али на голову Вели и наоборот.

- Словом, приспосабливаешься к обстановке?

- Выходит, так. Иного мне ничего не остается, товарищ Демиров! Приходится на старости лет взять в руки шест и стать канатоходцем. Ведь должен я как-то зарабатывать себе на жизнь.

- Словом, эта ваша Гюлейша Гюльмалиева - опасная женщина, так, старик?

- Очень, очень. Змея, змея! И не просто змея... Будь наша Гюлейша обыкновенной змеей, было бы полбеды, она - царица змей!

- Я вижу, тебе известны все ее проделки. Верно я говорю, старик?

Али-Иса приложил палец к губам, ответил, понизив голос:

- Нет, дорогой товарищ секретарь, честное слово, я ничего не знаю, я ничего не говорил вам.

- Как это не говорил? Ведь только что говорил. Или ты боишься очной ставки с этой женщиной?

Али-Иса втянул голову в плечи, прижал руки к груди, забормотал:

- Боюсь, боюсь, очень боюсь, товарищ Демиров. Поймите меня.

- Это плохо, старик.

- Знаю, что плохо, знаю. Но я ничего не могу поделать с собой. Я никогда в жизни не говорил правду людям в глаза, не мог. И никогда не скажу. Потому-то мне и приходится приспосабливаться, менять папахи Али и Вели. Не могу говорить людям правду в глаза.

- Но ведь со мной ты говоришь откровенно, не скрываешь ничего от меня. Почему так?

- А что я сказал вам особенного, товарищ секретарь райкома?

- Очень многое.

- Ровным счетом ничего! - Али-Иса хитро захихикал. - Какие могут быть секреты, какие могут быть разговоры, беседы у секретаря райкома и кулака?

- Короче говоря, ты всего-навсего любитель цветов, так, старик?

- Именно так, товарищ райком, всего лишь цветовод, поклонник душистых роз и соловьиных трелей.

Демиров, переменив тон, сказал холодно, сурово:

- Однако комбинировать брось! Довольно, старик, жонглировать папахами Али и Вели!

- Слушаюсь, товарищ райком, - сказал угодливо Али-Иса. - Если надо мной будет ваша тень, я не буду бояться ни жаркого летнего зноя, ни суровой зимней стужи. Кто у меня есть? Никого. Я один-одинешенек на этом свете, как перст. Что мне надо? Ни чего. Зачем мне воровать? В могилу ведь ничего не заберешь. Но если я не буду давать воровать другим, меня сживут со света, съедят.

- А ты смело разговариваешь со мной, старик, - усмехнулся Демиров. - Как на исповеди.

- Трудно носить все время тяжесть на душе, товарищ райком. Вот сказал вам все - и сразу стало легче. Знаю, что вы честный, благородный человек, потому и разоткровенничался. Знаю, вы не обидите старого любителя цветов. Жить мне осталось немного, и я хочу отдать свои последние дни цветам. Однако пользы от моей смерти никому не будет. Может, поживу еще...

- Разумеется, поживешь, старик. Смерть торопить глупо, она и так сама к нам торопится. Но почему все-таки ты не хочешь помочь нам открыто разоблачить нечестных людей, почему боишься сказать им всю правду в глаза?

Али-Иса провел ребром ладони по горлу, протянул жалобно:

- Нет, нет, товарищ Демиров, не могу. Лучше отрубите мне голову. Я в жизни не говорил правду в глаза и никогда не смогу сказать. Я так жил, и таким я умру.

- Человек не должен уподобляться ежу, который свернется клубком, спрячет голову, боится взглянуть на врага.

- Нет, товарищ Демиров, я именно еж! Если бы я не был ежом, а был бы, скажем, глупой мышью, змеи давно бы меня сожрали. А я, как видите, жив.

- Странный ты, старик. Смешной. Разве так можно жить? Разве это жизнь?

- Как бы ни жить - лишь бы жить. Иногда я закрываю глаза и представляю, будто я лежу в могиле. И мне кажется, что сейчас мое сердце разорвется. Я не могу пошевельнуться, не могу встать, не могу закричать. Чувствую, я в таком месте, где никто тебе не протянет руки, никто не придет на помощь, никто не подбодрит добрым словом. Ах, как это страшно - лежать под землей! Земля давит на тебя со всех сторон. Ужас, кошмар!.. Так лучше жить. Все, что есть, есть только при жизни. Там, в могиле, нет ничего. Я не верю ни моллам, ни попам:

- Значит, ты неверующий?

- Я не мусульманин и не христианин.

- Словом, ты безбожник?

- Нет, у меня есть свой бог...

- Что же это? Или кто?

- Жить, жить и жить! Вот мой бог, вот моя вера! Я хочу как можно дольше жить. И я никогда не изменял этому моему богу. Я закрывал глаза на проделки жуликов, но бога моего я всегда чтил. И если я совершал дурные поступки, так только от страха...

- То есть чтобы только сохранить свою голову?

- Да. Так было, так есть и так будет всегда, пока я дышу. Разве я могу один изменить порядки на этом свете? Нет!

Тем временем среди больных разнесся слух, что к ним в больницу пожаловал большой начальник - сам секретарь райкома. Больные обрадовались. Один же из них, нервнобольной, начал кричать:

- Пусть он придет сюда, пусть посмотрит, как с нами здесь обращаются! Пусть посмотрит, как нам тут плохо! Бородатый доктор из Баку бросил нас, удрал. Да и кто здесь останется?! Жена моя, собака, тоже бросила меня!.. Куда же нам теперь податься?.. Ведь мы больные!.. Мы не можем ходить!..

Нервнобольного пытались успокоить, но он начал кричать еще громче.

- Кто это шумит? - поинтересовался Демиров.

- У нас лежит один несчастный человек, потерявший рассудок, - объяснил Али-Иса.

- Его надо отправить в Баку и положить в лечебницу для душевнобольных. Здесь ему не место.

Али-Иса покачал головой:

- Гюлейша говорит: здесь командую я, а в Багдаде - слепой халиф, я сама излечу безумца.

- А он сам верит в это?

- Представьте себе, да, товарищ Демиров. Он хоть и кричит, ругается, протестует, однако белый халат Гюлейши внушает ему доверие.

- А где же она сама, ваша Гюлейша? - спросил Демиров.

Али-Иса скорчил насмешливую гримасу:

- Доктор еще не вышла на обход. - Громко рассмеялся. - Вот так мы и живем, товарищ секретарь! Плохо живем! Ужасно! Все у нас шиворот-навыворот!

- Ничего, старик, ничего. Скоро все изменится к лучшему. Приедут настоящие врачи. Обязательно приедут!

Али-Иса спросил:

- Не хотите ли, товарищ секретарь, осмотреть больницу, походить по палатам? Я вам все покажу.

- Сегодня нет, - ответил Демиров, обернулся, увидел в конце двора женщину в белом халате, спросил Али-Ису:

- Кто это?

- Сачлы, - ответил старик.

- Фамилия?

- Алиева.

Демиров достал из кармана письмо, прочел вслух:

- Рухсаре Алиевой... Кажется, это она и есть. - Сказал Али-Исе: - Позови ее, пожалуйста, пусть подойдет к нам. Али-Иса окликнул Рухсару:

- Эй, девушка, иди сюда!

Рухсара подошла, поздоровалась, потупила глаза. Демиров ощутил, как забилось его сердце: "Удивительно, как она похожа на Халиму". Сказал:

- Ханум, я должен был передать вам это письмо - от вашей матери. Прошу прощения...,

- Она уже сама приехала, - тихо отозвалась Рухсара. - Не надо было беспокоиться.

- Я должен извиниться и перед вашей матерью. Передайте ей, пожалуйста, что я чувствую себя очень неловко. Так уж получилось. Дела, закрутился, потом приболел. Да вы и сами знаете, приходили лечить меня. Если бы я в тот вечер знал, что вы - Рухсара Алиева...

- Ничего, - сказала девушка.

Он отдал ей письмо, сделал попытку пошутить:

- Лучше поздно, чем никогда. Извините.

- Ничего, ничего, - повторила Рухсара, повернулась и пошла по своим делам.

Али-Иса проводил Демирова до ворот больницы. Здесь они распрощались, и Демиров направился к райкому, задумчивый и грустный. Он не знал, что за ним с противоположной стороны улицы уже давно наблюдают Гюлейша Гюльмалиева и Ханум Баладжаева.

Гюлейша подмигнула Баладжаевой:

- Ты видела, ты видела?

Та ответила многозначительно:

- Да, дела у нас творятся...

- Всех околдовала эта Сачлы, даже самого секретаря райкома, нашего стального товарища Демирова! Нашего несгибаемого руководителя!... Ну и девица!... Прямо-таки ведьма. Всех свела с ума - и старых и молодых, и взрослых и детей. Остался непреклонным один Демиров. Но вот и он пал жертвой ее сатанинских чар. Ты видела, как он вручал ей свое любовное послание, свой сердечный мандат?!

- Бесстыжая вертихвостка! - прошипела Ханум Баладжаева. - Ни стыда нет, ни совести. Прямо среди бела дня, шельма!... Ну, времена настали...

- Это они специально встретились днем, при народе. Хитрецы! Думают, люди ничего не заподозрят.

- Да накажет ее аллах! Бесстыдница! Наверное, она и моего окрутила. Бедный Беюк-киши!..

- Что поделаешь, дорогая сестрица Ханум, - сочувственно сказала Гюлейша. Терпи, такова жизнь. Вот тебе и Рухсара Алиева! Женщина Востока, советская трудящаяся, молодой кадр!.. Видели мы таких женщин Востока!.. Лишь я одна стою, как скала, непреклонная, в окружении сластолюбивых, коварных мужчин. Попробуй только оступись - под ногами бездонная пропасть!