Акт 26
Многое изменилось и многое исчезло.
От меня осталась лишь пыль. Не сразу, не в одно мгновение. Это был мягкий процесс, как дыхание земли, и терпеливый, как рост гор. Ветры приходили, забирали малое, уносили незаметное, не вороша остальное. Капли дождя не стекали, они вымывали. Корни больше не цеплялись, они проходили сквозь. Даже свет ложился по-другому, будто сквозь туман, а не на поверхность.
И однажды я понял – меня почти нет. Почти. Но в этом «почти» не было конца. Не было страха, не было ощущения утраты. Я рассыпался, но не исчез.
Мои части стали частью мира. Настолько глубоко, что каждое прикосновение теперь разносилось по множеству направлений. Я больше не чувствовал себя в одном месте, я был сразу в нескольких.
Песчинка, которую ветер унёс на юг, осела между корнями в новом лесу. Там росли деревья, что я раньше не знал. И птицы были с иными голосами – более резкими, более короткими, будто привыкшими жить быстро.
Другая моя часть, едва заметная, оказалась в реке. Не как галька и не как глыба, а как ил. Я чувствовал, как над ней скользят плавники, как усы раков касаются её, как вода поёт, но не для кого-то, а просто потому что она есть. В этой реке было всё, что течёт: память, жизнь, старость, пыль.
Одна пылинка забилась в трещину ботинка. Кто-то шагал по дороге, не зная, что несёт с собой часть меня. Он был юн, легко дышал и смеялся, говорил быстро, не успевая за словами. Я чувствовал вибрации от его шагов, не зная, куда он идёт, но зная, что это движение. И я был в нём.
Где-то ещё я оказался на окне. Там был город, стекло, слои других жизней. Пыль не была одна, она общалась с другими. Не словами, а существованием. Мы вместе оседали, затем сдувались, оседали вновь. Всё это было.
Я больше не был камнем, но и не стал ничем иным. Я не приобрёл форму, я утратил её. И в этом новая полнота. Каждая моя часть – как глаз, как ухо, как нерв. Я не наблюдал, я охватывал. Не с усилием, а просто потому что был.
Никто не знал меня целиком, но каждый касался чего-то, что когда-то было мной, и это не требовало признания.
Я не тосковал по форме, потому что даже форма – не суть. Я знал – я был частью дома, частью крыльев, частью реки, частью дороги, частью вздоха. Я был тем, на чём строят, мимо чего проходят, что случайно смахивают, что остаётся на ладони.
И в этой рассеянности я обрёл самую точную полноту. Потому что, быть может, весь смысл не в том, чтобы сохранять себя, а в том, чтобы однажды отдать. И остаться – повсюду.