Глава 2
За шесть месяцев до предъявления обвинения.
На шёпот его вопроса она ответила коротким и тихим:
— Да... я согласна.
Рафаэль уверенно к ней подошёл, с тем самым взглядом, от которого трудно было отвести глаза. Элена сидела в кресле, держа к руке бокал, и вдруг ощутила, как его ладонь скользнула по её груди — лёгкое прикосновение, едва ощутимое, но в нём было больше власти, чем в десятках слов. Он опустил руку ниже, задержался на коленях, и прежде чем она успела выдохнуть возражение, пальцы уже нырнули под подол платья. Тонкая ткань задрожала, словно откликнулась вместе с ней. Она резко качнула бедром, оттолкнувшись, но он лишь улыбнулся, и медленно стянул с неё трусики, намеренно чуть задержав руку, будто проверяя её решимость. И когда Элена попыталась встать, он мягко прижал её обратно к креслу, опустился на колени, потянул её вниз и коснулся губами там, где она хотела бы остаться неприкосновенной. Сопротивление растаяло, дыхание сбилось, тело предало её быстрее, чем разум и вместо слов сорвался лишь глухой стон. Он ухватился за бёдра и прижал сильнее. Грудь взметнулась, а бокал выскользнул из рук и упал на пол не разбившись.
— Я ещё никогда не была с мужчиной. — проскулила она, хватая воздух
— Тебе понравится. Я обещаю. — проговорил, вставая с колен.
Затем подхватил её на руки так легко, словно она весила не больше шёлкового покрывала, уложил на широкую кровать, и, склонившись, стянул сначала одну бретельку её платья, оголив грудь, поцеловал, ощущая как сосок твердеет от его прикосновения, следом опустил другую, полностью раскрыв обнаженное тело пред собой. Она поднялась желая поцеловать его, но он нежно опустил её обратно, говоря о том, что он ещё не закончил. Провёл ладонью от шеи к животу, и от этого движения по телу побежала дрожь, не оставив ни одного уголка равнодушным. Не отстраняясь и продолжая одной рукой прижимать её к кровати, он взял ягодку клубники и положил в углубление между ключицами, поднял бокал шампанского и тонкой струйкой пролил на неё. Холодные капли растеклись по изгибам тела, скатились к груди. Элена вскинула голову, задыхаясь от неожиданного смешения холода и жара, а он склонился ниже, губами собирая их, следуя от живота вверх, пока язык не коснулся каждой искрящейся капли.
В тот миг, когда её тело уже перестало различать, где заканчивается удовольствие и начинается мука, он резко вцепился зубами в то место, где лежала клубника, вытащил её, и, прижимая ладонью шею, наклонился, передав плод её губам. Поцелуй был настойчивым, властвующим, и вкус клубники, смешанный с его дыханием, сделал этот момент ещё ярче. Его пальцы задержались на губах, тёплые и слегка сладковатые, и, прежде чем она успела вдохнуть, Рафаэль вновь скользнул вниз. Он растянул её на простыни, словно хотел видеть каждую линию изгиба её тела. Его ладони охватывали бёдра, скользили по внутренней стороне, вызывая в ней дрожь, от которой она пыталась убежать, но только сильнее поддавалась. Затем поймал её руки и мягко прижал их над головой, так, чтобы она могла вырваться, если захочет. Его взгляд задержался на ней, чуть замерев он продолжил, провёл кончиками пальцев по её запястьям, скользнул вниз к груди и остановился у сосков, не касаясь — только дразнящая близость. Она дёрнулась, пытаясь потянуться к нему, но он лишь покачал головой и, усмехнувшись, позволил своим губам едва коснуться кожи рядом, избегая самого желанного.
Его поцелуи были то медленными, то внезапными, они оставляли горячие следы. Когда его язык коснулся самой сокровенной точки, Элена приподнялась, судорожно схватив простыню. Сначала она брыкалась, шептала приглушённые «нет», но её голос ломался, превращаясь в стон. Рафаэль играл с её телом уверенно вытягивая удовольствие, пока она сама не начала двигаться ему навстречу. Он словно испытывал её на прочность, сменяя лёгкие укусы на жадные и болезненные. То поднимал её руки вверх, удерживая за запястья, то отпускал, позволяя чувствовать мнимую свободу.
Рафаэль снова прижал её к кровати, ставя точку в её сомнениях. В его движении не было грубости, он понимал, что она готова принадлежать ему в эту ночь. Элена ощутила тяжесть его взгляда, тепло его тела над собой, и уже не пыталась сопротивляться. Затем он протянул руку к креслу, где висел его пиджак, достал из нагрудного кармана белоснежный платок, тонкий и тщательно отглаженный, с легким ароматом его парфюма и подняв её ноги, осторожно подложил его под её бедра.
— Что ты делаешь? — спросила она, срываясь между дыханием и смущением.
Он наклонился к её уху, улыбнувшись:
— Хочу сохранить этот момент. Всё даже то, что не видно.
От его слов её пронзил жар, сильнее прикосновений, он медленно стянул с себя рубашку, каждое движение давало ей время рассмотреть его — сильные руки, ровные линии плеч, грудь, которая вздымалась в том же ритме, что и её дыхание. Когда он склонился к ней, кожа к коже, она ощутила его тепло — оно накрывало её, как одеяло. Он вошёл в неё осторожно, почти бережно, позволяя ей привыкнуть к этому единению. Секунда боли пронзила, но тут же растворилась в сладкой волне удовольствия. Она вцепилась в его плечи, удерживая его ближе, глубже, сильнее. Ритм их тел был медленным и выверенным, он хотел дарить ей не спешку, а вечность. Его ладонь скользила по её телу, успокаивая и лаская, его губы то касались шеи, то находили её рот, и каждый поцелуй был разным. С каждой секундой Элена забывала о мире, о том, кто она и где находится. Было только это переплетение тел, дыхания и взглядов — их двоих, запечатлённых в этом мгновении. Он прижал её бедра, на секунду навис над ней, и в последнем рывке они рухнули вместе в бездну наслаждения. Её тело содрогалось в его руках, но он не отпускал, удерживал, пока волна не схлынула, оставив их обоих обессиленными и переполненными тишиной после бури.
Некоторое время они лежали так — он над ней и всё ещё внутри неё, ладони сжимали плечи. Она медленно открыла глаза и встретила его взгляд. Там не было ни тени шутки, ни холодного расчёта — только спокойная и уверенная нежность. Он ещё раз коснулся её губ, коротким, но удивительно нежным поцелуем, словно благодарил за то, что она отдала ему часть себя. Затем медленно приподнялся, обвел взглядом кровать, и, потянувшись к полу, нашёл платок. Белая ткань, такая строгая и безупречная вначале, теперь хранила отпечаток их близости — крошечное кровавое пятно. Оно растеклось в форме сердца, словно сама ночь решила оставить им знак. Рафаэль задержал взгляд, и угол его губ тронул холодный намёк на улыбку. Он аккуратно сложил платок вчетверо, как дорогую реликвию, и спрятал в нагрудный карман пиджака.
Элена следила за каждым его движением, ещё не придя в себя до конца, и наконец спросила хрипло:
— Зачем?
Он обернулся к ней, уже застёгивая рубашку ответил:
— Я люблю коллекционировать редкие и ценные вещи и такой в моей коллекции ещё не было
Затем поднялся, накинул пиджак, бросил взгляд в зеркало и добавил, уже другим тоном:
— Мне нужно вернуться в зал. Ты можешь остаться здесь. Никто не потревожит.
И, будто ставя последнюю черту, пригладил волосы, закурил сигару, и только тогда вышел, оставив её одну среди запаха шампанского, роз и смятой простыни.
...
Вернёмся в зал суда
Конвой — высокая худощавая женщина с латиноамериканскими чертами лица, крепко держала Элену под локоть. Наручники она нарочно затягивала сильнее чем обычно так, что на запястьях оставались красные следы. Она всегда молчала, лишь коротко указывала направление куда идти. Они вышли из зала суда через заднюю дверь, которая находилась возле секретаря. Далее по узкому коридору вошли в маленькую комнату для встреч с адвокатом, где стоял только металлический стол и два стула. Едва конвой сняла наручники и закрыла за собой дверь, через другую сторону вошёл её защитник. Дорогой костюм, усталый взгляд, и в ту же секунду — удар ладонью по столу.
— Ты надо мной издеваешься?! — голос сорвался с привычной адвокатской холодности на ярость. — Мы же только вчера всё проговорили! Ты должна была сказать, что не согласилась.
— Карлос! Я видела, как в комнату свидетелей заводили Селию. Она всё равно опровергла бы мои слова.
— Это моё дело решать, что ты говоришь, а что нет. Поняла? Ты могла бы дать пояснение, что он заставил тебя. Силой или угрозами — неважно. Я бы нашёл, как подать это присяжным. А теперь... — он сжал кулак, снова стукнув им по столешнице. — Ты сама роешь себе яму.
— Я сказала то, что сказала. — сказала спокойно Элена, откинувшись на спинку стула.
— Сегодня, — перебил он, — ты отказываешься от показаний из-за плохого самочувствия. Я подам ходатайство перейти к допросу ключевых свидетелей. Сначала посмотрим, что скажет Селия. А потом я разработаю новую линию защиты.
Он выпрямился, поправил галстук и подошёл к двери:
— Ты должна понять одно. Я обязан выиграть это дело и ради этого мне всё равно, что ты чувствуешь.Убила ты его или нет мне не важно. Хотя странно почему ты об этом молчишь, не пытаешься даже передо мной оправдаться.
Карлос вышел и в комнате на миг повисла тишина. Элена сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, и только красные следы на запястьях напоминали о недавних прикосновениях железных оков. В этот момент она остро ощутила, что в этом процессе она не человек, а фигура на доске, которую передвигают другие. Дверь отворилась, и в проёме снова появилась высокая женщина-конвой. Она мотнула головой, давая знак. Элена поднялась, наручники вновь защёлкнулись на запястьях и холод металла сразу обесценил всё, что она только что сказала адвокату, и лишил права на правду.
Через несколько секунд она уже была в зале суда, полном голосов и настороженных взглядов. Судья сидел на месте, поправляя очки и перелистывая бумаги.
— Суд принимает ходатайство защиты, — его голос прозвучал сухо, но в нём чувствовалось скрытое недоверие. — Допрос обвиняемой откладывается. Переходим к вызову свидетелей. И первым сосед погибшего, пригласите его в зал.
Гул пробежал по залу. Журналисты потянулись к микрофонам, камеры вновь зажглись красными огоньками записи. В зал вошёл дон Мануэль Гарсия-и-Рохас, элегантный мужчина лет шестидесяти. Его серый костюм сидел идеально, как и тёмный галстук, а манеры выдавали человека, привыкшего к дорогим залам заседаний и голосам, к которым прислушиваются. Он сел прямо, положил очки в тонкой оправе на стол и дождался первого вопроса прокурора.
— Дон Мануэль, расскажите суду, что вы слышали в ночь гибели Рафаэля Ортеги.
— Было около полуночи. Я уже собирался лечь, когда услышал громкие голоса сверху. Мужчина кричал, женщина отвечала. Это продолжалось какое-то время, с паузами и всё громче.
— Что именно вы расслышали? — уточнил прокурор.
— Мужчина повторял несколько раз, что она что-то подписала и теперь он владелец. Голос был резкий и злой, а женщина отвечала, что она не вещь и ещё, что уйдёт сегодня. После этого где-то в квартире хлопнула дверь, я предполагаю что в ванной, потому-что позже я услышал как в ванной что-то упало.
Прокурор повернулся к присяжным:
— Вы слышали? Подсудимая собиралась уйти. Она заранее решила оборвать договорённость, а потому и убийство не было случайностью — это было освобождение ценой чужой жизни.
Адвокат резко поднялся:
— Возражаю против таких выводов. Свидетель сказал лишь, что слышал спор о контракте. Уважаемые присяжные, мы живём в девяностые и поэтому конфликты о работе, деньгах и договорах случаются постоянно. Это был спор, а не подготовка убийства.
— Дон Мануэль, вы видели, что происходило в квартире? — обратился адвокат к свидетелю.
— Нет, я слышал только крики.
— Слышали ли вы, что женщина угрожала мужчине убийством?
— Нет, только спор.
— Благодарю. — Адвокат обернулся к залу. — Это был обычный конфликт работодателя и женщины, которая не захотела быть частью его схем. Ничего больше.
— Дон Мануэль, расскажите подробнее, что именно происходило после хлопка двери. — снова вернулся к вопросам прокурор.
— Я понял, что женщина закрылась в ванной. Мужчина кричал, стучал в дверь и требовал открыть. Долгое время она не реагировала, но потом всё же дверь отворилась.
— И что вы услышали дальше? — надавил прокурор.
— Там началась возня. Сначала громкий шум, словно с полки посыпались вещи. Потом начались крики, очень резкие, и стоны... Такие, что казалось, женщину душат.
В зале поднялся шум, несколько присяжных судорожно записывали. А один из присяжных, делал рисунки. Странные казалось он фиксирует карту событий.
— Сколько это продолжалось? — уточнил прокурор.
— Несколько минут. Потом всё совсем стихло. Было такое ощущение, что там... — свидетель прервался, глотнул воду. — Что там произошло непоправимое.
Прокурор снова обратился к присяжным голосом который выдавал его уверенность в том, что виновность Элены доказана:
— Даже посторонний человек понял, что в той ванной произошло что-то ужасное. Спор, насилие, а затем — тишина. Совпадение? Нет. Это и был момент, когда всё решилось.
Адвокат снова вскочил:
— Возражаю! Всё, что сказал свидетель является его догадками. Он не видел, что происходило за закрытой дверью. Да, в ванной был беспорядок, но и это зафиксировано следствием — ни следов крови, ни признаков насилия там не обнаружено. Тело Рафаэля Ортеги нашли в гостиной, в кресле, где он уснул, и именно там он получил смертельный удар ножом. Эксперты чётко подтвердили, что убийство произошло в гостиной и тело не переносилось.
Судья постучал молоточком, фиксируя завершение допроса. Присяжные переговаривались вполголоса, а в это время в голове многих уже складывалась своя картина той ночи.
В Испании середины девяностых уголовные дела такого масштаба курировала Национальная полиция. Именно её криминалисты приезжали на место преступления в Мадриде, а дальнейшее расследование шло под контролем судьи-инструктора. Экспертизы выполняли судебные медики, работавшие при трибунале. Методика работы была иной, чем сегодня. В квартирах преступлений появлялись не блестящие чемоданчики с цифровыми приборами, а люди с плёночными фотокамерами. Каждая деталь фиксировалась, будь то кресло, в котором застали смерть, пепельница с недокуренной сигарой, пятна на ковре или разлитое шампанское на журнальном столике. Фотограф щёлкал сериями, зная, что проявка займёт не один день, и каждая плёнка будет вещественным доказательством сама по себе.
Следователь диктовал описание вслух: «кресло у окна, тело в положении сидя, нож в груди...» и секретарь набирал машинописным шрифтом каждое слово. Исправления были недопустимы, так как любая помарка могла вызвать сомнения в суде, поэтому протоколы становились почти ритуалом точности.
В ванной комнате тоже работали педантично. Замеряли расстояния до полок, фотографировали упавшие флаконы, полотенца и пятна на плитке. Но именно там не нашли кровь или любые другие следы, которые могли бы указывать на убийство. Тогда наука только начинала шагать в сторону молекулярной биологии и решающими оставались именно такие бумаги с печатью и подписью эксперта. Но для дела Элены Веги, слова соседей звучали громче и эмоциональнее, чем сухие строки протоколов и на весах правосудия никогда не было ясно, что окажется тяжелее — эмоции толпы или печать криминалиста.