Глава первая
Зал снова набился битком. Присяжные, казалось, уже вросли в свои кресла. Один всё время держал в руках карандаш, но ничего не писал. Другой постоянно перелистывал испещренный записями блокнот. Журналисты на задних рядах лениво включили микрофоны, но камеры ещё были выключены, операторы ждали интригующих моментов. Здесь все уже были своими, все устали от этой тягучей процедуры. Судья, тот же самый что и в прошлый раз, суховатый мужчина в мантии, привычным жестом поправил очки и ударил молоточком.
— Заседание продолжается. Слушается дело Элены Веги по обвинению в убийстве Рафаэля Ортеги.
Впервые за долгие десятилетия Испания снова слушала дела с участием присяжных. После Гражданской войны и прихода Франко этот институт был отменён, ведь при диктатуре народу не доверяли право решать судьбы. Всё это время приговоры выносили только судьи, и общество привыкло к их холодной и безличной власти. Но в 1995 году ситуация резко изменилась. Новый закон вернул суд присяжных, и теперь именно обычные люди, выбранные по жребию из списков избирателей, сидели в зале и решали, виновен человек или нет. Девять граждан со своим прошлым и историей, кто-то заходил в зал суда с предвзятостью, а кто-то со страхом.
Этот процесс в Мадриде стал одним из первых. Газеты писали о нём с утра до вечера, в передачах спорили юристы и политики. Одни считали, что народный суд приблизит Испанию к Европе, а другие предупреждали, что эмоции возьмут верх, и правда станет жертвой впечатлений. Так или иначе, все понимали, что приговор по делу Элены Веги станет не только её судьбой, но и проверкой для новой системы правосудия.
Все взгляды упёрлись в подсудимую. Элена сидела, выпрямив спину, в своём тёмном платье, и только по едва заметным движения рук было понятно, что внутри у неё разгорались эмоции, которые испытывал человек которому грозило двадцать лет тюрьмы. А зная условия, в которых содержались преступники, прожила бы она там не более десяти.
Судья открыл папку, затем повернулся к подсудимой и несколько секунд смотрел на неё, а она не поднимала взгляда.
— Сеньора Вега. Ваши отношения с покойным. Кем он вам был?
— Мы были близки. Наши отношения длились несколько месяцев.
По залу тут же прокатился гул и перешёптывания. Судья постучал молоточком:
— Тишина.
Прокурор резко наклонился вперёд и его мантия взметнулась.
— Констатируем факт. Вы состояли в интимной связи с главой «Montoro S.A.»? Вы были его любовницей?
— Я была той, с кем он был. Это нельзя назвать быть любовницей. Мы просто встречались. И ... занимались сексом. О любви не было и речи. — сделав небольшую паузу, произнесла Элена.
Её адвокат резко поднялся и обратился к судье.
— Ваша честь, позвольте подзащитной описать, как всё начиналось. Контекст этих встреч... он важен для понимания сути. Прошу вас.
Судья разрешил, и предоставил слово подсудимой.
— Мы познакомились прошлым летом, — начала она свой рассказ. — Это было на яхте в Барселоне. Меня пригласили туда выступить на частной вечеринке.
— Выступить? То есть вы певица? — уточнил судья.
— Нет, — Элена снова выдержала паузу и подняла глаза на зал. — Я танцовщица. Танцую стриптиз.
Зал взорвался. Присяжные зашевелились в креслах, а журналисты мгновенно потянулись к кнопкам включения камер, и в тот же миг вспыхнули красные лампочки записи. Кто-то на задних рядах прыснул от сдавленного смеха, а зрители на первых рядах одновременно покачали головой.
— Тишина! — резко постучал молоточком судья. — В противном случае я удалю из зала всех, кто мешает слушанию дела.
И зал мгновенно затих. Были слышны только удары по кнопкам пишущей машины, в углу зала где сидел секретарь.
— В ту ночь я впервые увидела Рафаэля. Он сразу выделился среди остальных. Не пил и не свистел, только наблюдал за мной покуривая сигару. После выступления он сразу подошёл ко мне и сказал, что хочет поговорить. Я согласилась.
— Сеньора Вега, каким именно было это предложение? Он пригласил вас за стол, к своим гостям? Расскажите подробнее.
— Нет. Он пригласил меня к себе в каюту. Там уже стояло ведро со льдом, шампанское и букет роз.
Несколько присяжных переглянулись. Прокурор прищурился и сделал пометку в своих бумагах.
Видя это адвокат уточни вопрос:
— Скажите, вы часто уединяетесь с гостем после выступления?
— Нет, — её голос прозвучал жёстче, чем раньше. — Это был первый раз. У нас так не принято. Это уже... другая профессия.
Все сидящие в зале начали одобрительно кивать. Несколько присяжных что то записали, а журналисты перестали щёлкать ручками. Даже судья чуть смягчил взгляд, прежде чем постучал молоточком.
— Прошу без комментариев, — сухо напомнил он, но в зале ещё держалась лёгкая волна сочувствия к подсудимой.
— Как проходила ваша встреча в каюте? — адвокат снова включился в допрос.
— Он открыл шампанское, мы выпили по бокалу. Потом он начал рассказывать о себе. Говорил, что в Мадриде у него есть собственный закрытый клуб и что он хотел бы организовать там выступление девушек. Только не просто для раздевания, нет. Он говорил о настоящем шоу.
— Какого рода шоу, уточните, пожалуйста? — немного прищурясь, задал вопрос адвокат.
Прокурор резко поднялся:
— Возражаю! Это не имеет отношения к делу. Мы слушаем обвиняемую о её отношениях с погибшим, а не о его бизнес-планах.
Адвокат тут же шагнул вперёд, словно ждал этого возражения:
— Ваша честь, прошу разрешить. Эта просьба напрямую характеризует личность покойного. Его намерения и его способы вовлечения женщин в зависимость от него. Всё это является ключевая часть картины, и присяжные должны её услышать.
Судья сдвинул очки на кончик носа и несколько секунд молча переводил взгляд с прокурора на адвоката. В зале повисла тишина, все были в ожидании подробностей.
— Допустим, — наконец произнёс судья. — Подсудимая ответьте на вопрос адвоката.
— Рафаэль жаловался, что устал от обычных клубов. Что хочет создать в Мадриде особенное место. Там должны были быть не просто танцы. Он мечтал о шоу, где девушки в костюмах и масках, как актрисы, и обязательно должны быть театральные софиты. И всё это постепенно должно переходить в другое... в то, за что зрители захотят заплатить.
Она сделала паузу, в зале кто-то неловко закашлял. Затем Элена продолжила.
— Он говорил, что его элита хочет не только смотреть, но решать, как будут разворачиваться события. Он приводил в пример колизей, где император решал судьбу гладиатора.
Прокурор тихо фыркнул, но не перебил.
— Там должны были быть представления, похожие на спектакли: древние мифы, сцены из античных трагедий, где женщины жертвуют собой. Только вместо театрального ножа должны были быть настоящие приспособления... — Элена сжала руки, как будто удерживала себя от лишних слов. — Цепи, ремни и железные конструкции.
— В этих представлениях должны были участвовать только женщины? Или мужчины тоже?
Элена подняла глаза, на секунду встретившись взглядом с присяжными.
— Только женщины. Он говорил, что зрителям неинтересно смотреть на мужчин в роли жертв. Ему нужны были образы слабости, красоты и жестокости, смешанных воедино. Так он это называл. Хотя... было предложение, уже после, что мужчины тоже могут участвовать. Но не в роли жертв, а только как сексуальные партнёры. Если публика примет решение, что это нужно.
— То есть, — уточнил адвокат, — публика имела бы право решать, когда и в какой форме в представлении появится мужчина?
— Да. Всё зависело бы от желаний зрителей, — кивнула Элена. — Он хотел, чтобы это было живое шоу, где сама толпа выбирает, что делать дальше.
В зале прокатился глухой ропот. Несколько человек качнули головами, кто-то закрывал лицо от представленного, словно отвращение было физическим.
— То есть, Рафаэль Ортега открыто рассказывал вам о проекте, в котором женщины должны были играть роль подчинённых и страдающих, и видел в этом коммерческую идею? — продолжил адвокат, почувствовав нужное напряжение
— Да, — коротко ответила Элена. — Он говорил, что именно на этом можно построить успешный бизнес.
Прокурор резко поднялся:
— Ваша честь! Это отвлекает присяжных от сути обвинения. Мы слушаем не про мечты покойного, а про убийство, совершённое подсудимой.
Судья поднял ладонь, останавливая шум.
— Замечание принято. Но подсудимая продолжит. Эта информация может быть важна для понимания характера погибшего и обстоятельств их отношений.
Подобные разговоры не были случайностью. В Европе к середине девяностых уже существовала целая сеть закрытых клубов, официально прикрытых вывеской театральных представлений для избранных. В действительности же это были пространства, где сцена превращалась в арену для чужих фантазий, а человеческое тело становилось частью спектакля. Эти места выросли на наследии войны. После Второй мировой, когда города ещё пахли гарью и руинами, в подвалах Берлина, Парижа и Вены начали рождаться странные труппы. Там ставили мрачные пьесы о боли и власти, соединяя их с эротикой. Участники называли это искусством, а критики — декадансом, но за закрытыми дверями собирались богатые зрители, жаждущие ощущений, которых им не хватало в нормальной жизни. Со временем этот опыт превратился в традицию, в элитный аттракцион. Эти клубы не рекламировались, туда попадали по приглашению, и каждый раз всё происходящее называлось игрой. Рафаэль Ортега не был оригинален. Он лишь хотел перенести этот опыт в Испанию — страну, которая после диктатуры жадно тянулась ко всему запретному.
...
— Хорошо, сеньора Вега. Он рассказал вам про свою идею, о клубе, о шоу... А от вас-то он что требовал? — адвокат снова вернулся к вопросам.
Элена чуть наклонила голову, и на мгновение показалось, что она снова вернулась мыслями в ту ночь.
— Помощи. — ответила она. — Он хотел, чтобы я помогала ему с организацией и с отбором девушек, и впоследствии взяла управление.
— То есть речь шла не о вашем участии в представлениях, а о том, чтобы вы фактически стали частью администрации? — уточнил снова адвокат.
— Именно, — кивнула Элена. — Он называл это «быть хозяйкой сцены». Я должна была следить, чтобы девушки выходили на сцену вовремя, чтобы публика получала то, за что заплатила.
— И всё-таки, сеньора Вега. Как вы отреагировали на его предложение?
Элена выпрямилась и неожиданно спокойно произнесла:
— Я согласилась.
В зале разом взметнулся шум. Присяжные начали переглядываться, а один из операторов сменил ракурс камеры, показав отношение сидящих к услышанному.
— Он предложил хорошие деньги, — продолжила она, не меняя тона. — Такие, что я даже не могла себе представить. Суммы, за которые можно было закрыть все долги, забыть про жалкие сцены в клубах и наконец почувствовать себя человеком, а не товаром.
Судья ударил молоточком:
— Тишина! Я предупреждаю в последний раз!
Но тишины не было — зал ещё бурлил. Присяжные то и дело бросали взгляды на Элену, пытаясь уловить в её лице раскаяние или холодный расчёт.
Прокурор попросил судью дать возможность задать вопрос, адвокат протестовал, но судья дал согласие:
— Вы понимали, что вы будете участвовать в незаконной деятельности? — спросил он, понимая, что перевес на его стороне.
— Да. Я понимала, о чём он говорит.
Адвокат, до этого уверенный в ритме допроса, резко замер. Он поднялся, чуть приоткрыв рот, будто хотел что-то сказать, но слова не шли.
— Ваша честь... — он сделал шаг вперёд и снова замялся. — Ваша честь, прошу объявить перерыв.
Судья нахмурился, посмотрел сперва на прокурора, потом на присяжных, которые с явным волнением переговаривались между собой.
— На каком основании? — холодно уточнил он.
— Чтобы обсудить с моей подзащитной её последние показания. Это... неожиданное развитие.
Прокурор усмехнулся и вскинул брови:
— Конечно. Перерыв нужен не суду, а защите, которая впервые услышала правду от собственной подзащитной.
— Хватит, — отрезал судья. Он снова поднял молоточек. — Суд объявляет двадцатиминутный перерыв.
Гул усилился, камеры загудели, журналисты хлынули к дверям, переговариваясь вполголоса. Присяжные сидели на местах, ошарашенно переглядываясь и каждый пытался представить, что будет дальше.