Часть 6
Расследование смерти Антонины Семёновны, которое ещё вчера казалось практически безнадёжным, зашедшим в тупик и запутанным до невозможности, неожиданно получило мощный, как удар тока, толчок вперёд. То, что опытные криминалисты и следователи перестали замечать за профессиональной замыленностью взгляда, вдруг открылось совсем с другой стороны — благодаря тем, кого меньше всего можно было заподозрить в способности вести детективную работу.
Команда ФЭС, уставшая от бесконечных тупиков, от ложных следов и разрозненных улик, которые никак не хотели складываться в единую картину, теперь работала с удвоенной, даже с утроенной энергией. И на то были веские причины.
Всё началось с того, что Маша, Даша, Женя и Галина Сергеевна вдруг появились в отделе с пакетом, в котором лежало несколько новых, совершенно свежих улик. Они действовали тихо, аккуратно, по-взрослому собранно. Сначала они внимательно, буквально сантиметр за сантиметром, осмотрели квартиру Антонины Семёновны — туда их, конечно, не пустили, но они изучили подъезд, чердак, подвал. Потом прошли по улице, где бабушка в последний раз гуляла с Пуговкой, заглянули во все дворы, поговорили с соседями, которых уже опрашивали, но которые, возможно, постеснялись сказать что-то важное взрослым. И, что самое удивительное, они заметили то, что опытные сотрудники ФЭС уже перестали замечать за профессиональной рутиной — мелкие, почти незаметные детали, которые обычный человек счёл бы мусором, а они — нет.
— Вы серьёзно это нашли сами? — удивился Сергей, держа в руках один из предметов — обрывок странной ткани, застрявший в кустах у подъезда, и старую фотографию, выпавшую из щели в почтовом ящике, на которой была изображена Антонина Семёновна с каким-то незнакомым мужчиной лет тридцать назад.
— Ага, — кивнула Даша, и в её обычно безучастном голосе впервые за долгое время прозвучали живые нотки. — Просто решили подумать: а что бы сделала бабушка, если бы искала что-то важное? Куда бы пошла? Где бы искала? Мы пошли её маршрутом. Тем, которым она ходила каждый день.
— И ещё, — добавила Галина Сергеевна, раскрывая свой неизменный блокнот, — мы поговорили с соседкой с четвёртого этажа, бабой Ниной. Она сказала, что за неделю до смерти к бабушке приходил какой-то мужчина. Незнакомый. Она его раньше не видела. И бабушка после его визита была очень расстроена, даже плакала, кажется.
Женя, стоявшая рядом, кивнула, поддакивая:
— Мы сразу поняли, что это важно! Потому что баба Нина раньше молчала — боялась, наверное. А с нами разговорилась.
Сергей Майский, который присутствовал при этом разговоре, внимательно посмотрел на девочек. В его глазах мелькнуло уважение.
— Молодцы, — сказал он коротко, но веско. — Это действительно может быть ключом.
Именно эти находки — обрывок ткани, старая фотография и показания соседки — неожиданно связали между собой те фрагменты дела, которые раньше казались разрозненными и никак не связанными. Ткань совпала с микрочастицами, найденными на месте преступления. Фотография вывела на старого знакомого Антонины Семёновны, с которым у неё когда-то был конфликт. А свидетельство бабы Нины дало временную привязку и мотив.
***
Маша в этот день изменилась — это заметили все, но никто не решился спросить прямо. Она будто стала слегка отстранённой, погружённой в себя, словно внутри неё шла какая-то тяжёлая, важная работа, невидимая для окружающих.
Пока они были в отделе ФЭС, сдавая находки и давая пояснения, она почти не смотрела в сторону Вани Тихонова. Не потому что злилась или обижалась на него — нет, обижаться было не на что. Он ничего ей не обещал, ни в чём её не обнадёживал. Просто она вся была погружена в работу, в мысли, в поиски ответов на вопросы, которые теперь казались важнее личных переживаний. Словно смерть бабушки и необходимость помочь следствию затмили всё остальное, отодвинув глупую девичью влюблённость на самый дальний план.
Ваня пару раз пытался поймать её взгляд, как раньше, когда она откровенно флиртовала с ним, но она проходила мимо, сосредоточенная, с каменным лицом, будто у неё на плечах лежало что-то намного большее и тяжёлое, чем просто участие в расследовании. Будто она вдруг повзрослела на несколько лет за одну ночь.
Все заметили эту перемену — и коллеги, и сёстры, и даже Сергей, который с тревогой поглядывал на старшую дочь. Но никто не стал обсуждать. У каждого в этой семье сейчас хватало своих забот, своих внутренних демонов, с которыми приходилось бороться в одиночку.
***
Тем временем произошло ещё одно событие, которого многие ждали с тревогой и надеждой, и которое, к счастью, закончилось хорошо. Людмила Сергеевна окончательно вернулась в семью.
После долгих разбирательств, проверок, тяжёлых разговоров и бессонных ночей она наконец-то снова переступила порог дома, который покинула год назад. И когда её увидели родные — Сергей, девочки, даже маленькая Пуговка, которая сначала испуганно жалась к старшим, а потом всё-таки подбежала и обняла мать за ноги, — напряжение, висевшее в воздухе все эти дни, будто растворилось, растаяло, как утренний туман.
Никто не произносил громких слов. Никто не устраивал сцен. Просто все молча стояли в прихожей, и этого было достаточно. Сергей первым шагнул к жене и обнял её — крепко, по-настоящему, как обнимают самого родного человека после долгой разлуки. Маша всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Даши, которая, вопреки своей обычной холодности, обняла её в ответ. Женя плакала, не скрывая слёз. Галина Сергеевна стояла чуть поодаль, сжимая блокнот, но и её глаза блестели.
Вечером, когда дом наконец погрузился в относительную тишину, Людмила набрала номер Галины Рогозиной. Она коротко, но искренне поблагодарила её за поддержку и понимание, которые та проявила в самые тяжёлые минуты.
— Главное, что вы теперь вместе, — ответила Рогозина, и в её обычно строгом, официальном голосе вдруг проступили тёплые, почти материнские нотки. — Остальное приложится. Держитесь друг за друга.
Это маленькое восстановление справедливости, это хрупкое, но такое важное семейное примирение придало сил всем — даже тем, кто обычно не показывал эмоций. Даже Даша, которая весь день просидела в своей комнате с наушниками, вечером спустилась на кухню и молча села рядом с матерью, положив голову ей на плечо. Это был жест, который сказал больше любых слов.
Впервые за долгое время в квартире Васнецовых запахло не только горем и тревогой, но и чем-то другим — надеждой. Слабой, хрупкой, но настоящей. И это значило, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Что даже после самой чёрной полосы может наступить рассвет.
***
Теперь, когда улики были не просто собраны, а аккуратно разложены по полочкам, эксперты смогли наконец сложить разрозненные фрагменты в единую, пугающую своей логичностью картину. И вместе с этим пришло главное, ошеломляющее открытие: смерть Антонины Семёновны не была случайной, не была результатом банального ограбления или нападения маньяка. Это был отголосок — страшный, кровавый отголосок её далёкого прошлого, которое она так тщательно скрывала даже от близких.
Галина Рогозина стояла у большой магнитно-маркерной доски, заполненной файлами, фотографиями, схемами, разноцветными нитками, связывающими разные элементы дела. Она перебирала бумаги в руках, сверяла даты, и впервые за много дней, за много бессонных ночей на её лице появилась настоящая, искренняя, почти облегчённая улыбка. Не торжествующая, а та, которая бывает у человека, наконец-то увидевшего свет в конце туннеля.
— Наконец-то, — тихо произнесла она, и в этом шёпоте слышалось столько эмоций, сколько она обычно не позволяла себе проявлять при подчинённых. — Хоть что-то связалось. Хоть какой-то смысл проявился в этом хаосе.
Она обернулась к открытой двери кабинета и позвала остальных. Команда ФЭС, словно ждавшая этого сигнала, собралась в переговорной за считанные минуты. Теперь все работали над этим делом с удвоенной энергией, и атмосфера в комнате накалилась до предела, но это было то приятное напряжение, которое возникает, когда охота идёт по горячему следу.
Костя Лисицын, склонившись над столом, оживлённо обсуждал с Валей Антоновой возможные мотивы, перебирая версии одну за другой. Рита Власова, вооружившись маркером, перепроверяла даты на временной шкале, стирая и снова записывая. Андрей Холодов, молчаливый и сосредоточенный, сопоставлял записи с камер наблюдения, пытаясь вычленить новые детали. А Оксана Амелина с Таней Белой, склонившись над картой города, уже выдвигали возможные версии дальнейшего хода событий, просчитывая маршруты и вероятные места, где мог скрываться подозреваемый.
Работа кипела, и впервые за долгое время каждый в этой комнате чувствовал: они не стоят на месте. Они движутся. Медленно, но верно, приближаясь к разгадке.
Улики, найденные девочками и Галиной Сергеевной, действительно изменили всё. То, что опытные криминалисты проглядели, заметили детские, но такие острые глаза. В деле появилась глубина, появился объём. Ниточки потянулись туда, куда никто сначала и не подумал бы смотреть — в прошлое, в молодость убитой, в те годы, когда Антонина Семёновна была совсем другой, полной амбиций и надежд.
И у всех в комнате появилось одно общее, почти физически ощутимое чувство: дело Антонины Семёновны наконец ожило. Оно перестало быть грудой мёртвых бумаг и превратилось в живую историю, в которой каждый кусочек мозаики искал своё место.
***
День ещё не успел дойти до середины, стрелки часов только перевалили за полдень, а в ФЭС уже чувствовалось то особенное, электризующее напряжение, которое всегда предшествует важному прорыву. Галина Николаевна ходила по своему кабинету из угла в угол, сжимая в руках пухлую папку с материалами, перелистывая страницы, вновь и вновь вчитываясь в показания, в даты, в имена. В конце концов она резко остановилась, подняла взгляд на дежурившего в приёмной сотрудника и коротко, но властно сказала:
— Пригласите, пожалуйста, обоих взрослых Васнецовых. Сергея Алексеевича и Людмилу Сергеевну. Нам нужно поговорить. Срочно.
***
Через полчаса, которые для ожидающих тянулись бесконечно долго, в переговорную вошли Сергей Алексеевич и Людмила Сергеевна. Оба выглядели немного усталыми — сказывались бессонные ночи, постоянное нервное напряжение, бесконечные разговоры с детьми и друг с другом. Но держались они спокойно, с тем достоинством, которое появляется у людей, переживших большое горе и начавших учиться жить заново. Присутствие в стенах ФЭС за последние дни стало для них почти привычным, хотя и оставалось таким же тягостным, как и в первый раз.
Галина Николаевна поднялась им навстречу, коротко поздоровалась, жестом предложила присесть на жёсткие стулья у длинного стола. Сама она осталась стоять, опираясь рукой на спинку кресла, и, посмотрев на них поверх очков своим фирменным, пронизывающим взглядом, перешла к делу без лишних предисловий:
— Спасибо, что пришли так быстро. Нам нужно уточнить некоторые моменты, связанные с прошлым Антонины Семёновны. Это крайне важно. У нас появилась версия, что её смерть может быть напрямую связана с давними событиями, произошедшими несколько десятилетий назад.
Сергей Алексеевич нахмурился, на его лице отразилась растерянность. Он немного виновато повёл плечами, словно извиняясь за свою неосведомлённость.
— Я… понимаете, я практически ничего не знаю о её молодости, — признался он. — Антонина Семёновна очень редко делилась подробностями. Всегда говорила, что это было давно и вспоминать не стоит. Что там было много плохого и неприятного. Я не настаивал — думал, если захочет, расскажет сама. А теперь… теперь уже поздно.
Он виновато развёл руками, и в этом жесте читалось столько сожаления, сколько не выразить словами. Ему явно хотелось помочь, но он действительно был не в курсе.
Рогозина кивнула, не упрекая, не давя. Она перевела взгляд на Людмилу Сергеевну — та сидела чуть напряжённо, пальцы нервно теребили край рукава, но в глазах горела решимость. Та решимость, которая бывает у людей, готовых рассказать правду, какой бы горькой она ни была.
— А вот я могу рассказать, — тихо, но твёрдо произнесла Людмила после короткой паузы. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Мама… мама в молодости была очень талантливой. Даже не просто талантливой — выдающейся. Она могла бы стать крупным учёным, биологом. У неё была мечта — попасть в крупнейшую биологическую лабораторию в Москве, ту, что занималась исследованиями в области генетики. Это был престиж, это была вершина карьеры для любого специалиста в те годы.
Галина Николаевна замерла, всем телом подавшись вперёд. Она уловила важную нить, тот самый ключевой момент, который мог всё объяснить.
— Конкуренция была высокой? — уточнила она, хотя уже знала ответ.
— Бешеной, — кивнула Людмила Сергеевна. Голос её дрогнул, но она продолжила. — Там было всего одно вакантное место. Одно! Представляете? А желающих — десятки, если не сотни. Мама прошла все этапы, все отборы, вышла в финал. Она была в шаге от своей мечты. Но… — Она запнулась, словно ей физически больно было произносить эти слова. — Но некоторые коллеги, как она говорила, пытались ей мешать. Не просто мешать — они охотились на неё. Подставляли, распространяли грязные слухи, писали анонимки, старались выставить её некомпетентной, показать, что она недостойна этого места.
— Кто именно? — Рогозина подалась вперёд ещё сильнее.
— Она никогда не называла имён, — покачала головой Людмила. — Никогда. Говорила только, что это были люди, которым она доверяла, с которыми работала бок о бок. И они предали её. Использовали любые методы, чтобы убрать конкурентку. Это было… это было подло. Мама тогда выдержала всё, не сломалась, но место так и не получила. Её отодвинули, оттерли, сделали всё, чтобы она ушла. И она ушла. В другую сферу, в обычную лабораторию, где не пахло большими открытиями. Хотя могла бы заниматься крупными проектами, могла бы добиться признания.
Она глубоко вдохнула, словно заново переживая те давние, выстраданные рассказы матери.
— Насколько я помню, это сильно её ударило. Не то слово — подкосило. Она замкнулась, перестала верить в справедливость. Поэтому она и не любила возвращаться к тому времени. Для неё это была открытая рана, которая так и не зажила до конца.
Галина Николаевна слушала очень внимательно, не перебивая, не задавая лишних вопросов. Ни одна деталь, ни одно слово не ускользнуло от её профессионального внимания. Она делала пометки в блокноте, но скорее машинально — главное уже отложилось в памяти.
Когда Людмила Сергеевна закончила, в комнате повисла тяжёлая, многозначительная тишина. Рогозина медленно закрыла папку, лежавшую перед ней, и этот сухой щелчок прозвучал как постановка внутренней точки.
— Это очень важно, — сказала она, и в голосе её зазвучала та стальная уверенность, которая всегда появлялась, когда она брала след. — Крайне важно. Спасибо вам, Людмила Сергеевна. Теперь у нас есть направление.
Она встала, прошлась по комнате, уже явно обдумывая следующий шаг, прокручивая в голове алгоритм действий.
— Нужно срочно поднять архивы, — заговорила она, скорее для себя, чем для них. — Списки сотрудников той лаборатории за соответствующие годы. Всех, с кем Антонина Семёновна пересекалась. Особенно тех, кто участвовал в том злополучном отборе, кто был её конкурентами. Найти каждого, проверить их биографии, связи, местонахождение сейчас. Если кто-то из них до сих пор жив и здоров, мы должны с ним поговорить.
Рогозина остановилась и посмотрела на Васнецовых. В её взгляде читалась решимость.
— Мы проверим каждого её бывшего коллегу, каждого конкурента, каждого, кто мог затаить обиду или, наоборот, бояться разоблачения. Иногда прошлое возвращается неожиданно. И часто — самым страшным образом.
Сергей Алексеевич нахмурился, обеспокоенно посмотрел на жену, потом снова на Рогозину.
— Думаете… кто-то мог мстить ей спустя столько лет? — в его голосе звучало недоверие. — Тридцать лет прошло! Кто будет помнить такие старые обиды?
— Бывает, — спокойно, даже буднично ответила Рогозина, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — И чаще, чем кажется обычным людям. Для некоторых людей месть — это смысл жизни. Они могут ждать годами, десятилетиями, вынашивая планы. А тут ещё и повод — она была живым свидетелем тех событий. Могла помнить то, что другие предпочли бы забыть.
В переговорной на секунду повисла звенящая тишина. Но это была не пустота и не растерянность — это была тишина перед новым, решающим витком расследования, когда все вдруг понимают, что дело становится не просто сложным, а личным. Что убийца, возможно, не случайный маньяк, а человек, который знал свою жертву. Знал давно. Знал и ненавидел все эти годы.
Галина Николаевна уже знала: именно в прошлом Антонины Семёновны — ключ к правде. И она найдёт этот ключ. Чего бы это ни стоило.
Она проводила Васнецовых до двери, коротко попрощалась и, едва они скрылись в коридоре, развернулась и быстрым шагом направилась в оперативный отдел.
— Так, народ, — голос её звенел, как натянутая струна. — Есть новое направление. Отставить всё, что не горит. Поднимаем архивы тридцатилетней давности. Нам нужны все, кто работал в биологической лаборатории номер семь в Москве в период с одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого по одна тысяча девятьсот девяностый год. Все имена, все фамилии, все связи. Ищем любого, кто мог пересекаться с Антониной Семёновной Гордиенко. Это наша новая путеводная нить. Работаем, коллеги. Убийца где-то там, в прошлом. И мы его достанем.
В оперативном отделе закипела работа. Застучали клавиатуры, зашуршали бумаги, зажужжали принтеры. Началась охота. Самая сложная, самая кропотливая — охота за прошлым, которое не хотело отпускать свои жертвы.
***
Работа в Федеральной экспертной службе в тот день кипела так, будто весь отдел дышал одним ритмом — ритмом набирающей обороты охоты. Воздух в коридорах, казалось, вибрировал от напряжения, от бесконечных звонков, от стука каблуков и приглушённых голосов. Каждый сотрудник чувствовал: они на пороге чего-то важного. Осталось сделать последний шаг.
В лаборатории, где обычно царила стерильная тишина, сейчас было шумно и многолюдно. За большими мониторами, занимавшими полстены, сидели трое: Иван Тихонов, Андрей Холодов, Оксана Амелина. На экранах перед ними мелькали бесконечные списки имён, чёрно-белые фотографии, выцветшие строки биографий и десятки старых архивных документов, оцифрованных за последние часы.
Их задача была проста по формулировке, но чудовищно сложна по сути: найти среди сотен имён тех, кто тридцать лет назад мог желать Антонине Семёновне зла. Тех, чья обида, затаённая на десятилетия, могла вылиться в такую страшную развязку.
***
Иван, не отрываясь от экрана, внимательно сверял карточки сотрудников лаборатории номер семь, выводя на отдельный файл каждое подозрительное имя. Андрей, низко склонившись над клавиатурой, просматривал отчёты старых служебных проверок, выискивая малейшие намёки на конфликты, доносы, разбирательства. Оксана параллельно подбирала дополнительные архивы из городских хранилищ, которые могли пролить свет на ту давнюю историю.
— Смотрите, — тихо, но с ноткой удовлетворения позвал Андрей, указав пальцем на длинный список фамилий, выстроившихся на мониторе. — Я прогнал всех сотрудников того периода через фильтр. Большинство её прямых конкурентов на то вакантное место — женщины. Шесть человек. Все с приличным стажем, все с амбициями.
Иван кивнул, бегло просмотрев заметки, которые Андрей уже успел набросать.
— Профессорские работники, старшие ассистенты, кураторы проектов… Да, карьеристки с большими связями. Такой контингент мог устроить травлю, не моргнув глазом. Но вряд ли они стали бы убивать спустя тридцать лет. Женщины чаще мстят по-другому.
— Но есть и мужчины, — добавила Оксана, не отрываясь от своего экрана. Она быстро пробежалась пальцами по клавиатуре и вытащила на общий монитор четыре карточки. — Трое — обычные специалисты, лаборанты, техники. Никаких серьёзных конфликтов в личных делах, все благополучно работали до пенсии. А вот этот… — Она сделала паузу, и в лаборатории на секунду повисла напряжённая тишина. — Этот товарищ стоит особого внимания.
На центральный экран легла новая анкета.
Чёрно-белое, слегка размытое фото, но даже сквозь годы и плохое качество проглядывали резкие, хищные черты лица. Холодный, колючий взгляд, плотно сжатые губы, тяжёлая челюсть. Мужчина лет пятидесяти на вид, но фотография могла быть сделана и раньше.
Виктор Тимофеевич Мельников.
Дата рождения: 1955 год.
Должность: старший научный сотрудник, руководитель экспериментальной группы.
Оксана раскрыла дополнительное досье — то, что шло уже не в общем доступе, а в закрытых архивах, куда у них был допуск по грифу. И по мере того как на экране появлялись новые строки, в лаборатории становилось всё тише.
— Ничего себе… — пробормотал Андрей, первым нарушив тишину. — Его выгнали из лаборатории… Причём не просто выгнали, а по жёсткой статье, с волчьим билетом. Я такое редко видел.
Иван сдвинул брови, впиваясь взглядом в текст:
— Причина? Что он такого натворил?
Оксана перелистнула виртуальный файл, и голос её зазвучал мрачно:
— Воровство особо ценных препаратов из закрытого хранилища. Попытка провести незаконные исследования на людях — есть свидетельства, что он вербовал бомжей и бездомных для испытаний каких-то веществ. Разработка субстанции, по составу близкой к сильнодействующим наркотикам, но с какими-то дополнительными свойствами. И всю эту аферу раскрыла… — Она ткнула пальцем в экран, — Антонина Семёновна Гордиенко. Она заметила нестыковки в отчётах, сообщила куда следует. Началась проверка, и Мельникова взяли с поличным.
Иван медленно выдохнул, откидываясь на спинку стула. Всё складывалось слишком гладко, слишком логично, чтобы быть простым совпадением.
— Мотив железобетонный, — проговорил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Его карьера, вся его жизнь рухнули в один момент из-за неё. Он потерял доступ к лабораториям, репутацию, а потом — и работу. Такое не прощают.
Андрей пролистал досье дальше и нахмурился ещё сильнее, брови сошлись на переносице:
— И посмотрите, что дальше. После увольнения он буквально исчезает. Проваливается сквозь землю. Никаких официальных данных — ни места жительства, ни новой работы, ни даже пенсионных отчислений. Будто его никогда не существовало.
Оксана быстро пробежалась по базам, подключилась к дополнительным архивам и покачала головой:
— Угу… Местоположение закрыто, данные засекречены или утеряны. Но есть кое-что интереснее. — Она вывела на экран новые документы. — Запросы полиции прошлых лет. Его пытались найти по делу о незаконных опытах уже после увольнения — свидетели говорили, что он продолжал где-то работать, но подпольно. И каждый раз он уходил, скрывался, заметал следы.
Иван резко поднялся, отодвинув стул, который с грохотом ударился о стену.
— Я считаю, мы нашли своего человека. — Голос его звучал твёрдо, без тени сомнения. — Таких совпадений не бывает. Конфликт, мотив, исчезновение, криминальное прошлое — это наш клиент.
Оксана кивнула, закрывая файлы и сохраняя данные на отдельный носитель:
— Я согласна. Стопроцентное попадание. Нужно срочно передавать Галине Николаевне. Время не ждёт.
***
Через десять минут, после экстренного совещания в кабинете Рогозиной, было принято решение: инициировать задержание Виктора Тимофеевича Мельникова по подозрению в убийстве. Оперативная группа начала сборы в рекордные сроки.
Первая группа выезжала уже через двадцать минут — время, за которое обычно только готовят документы. Юля Соколова быстро, но тщательно надела бронежилет, поправила лямки, проверила рацию и пистолет. Её лицо было сосредоточенным, собранным, но в глазах горел тот особенный огонь, который появлялся только перед серьёзной операцией. Она обернулась к Сергею Майскому, который застёгивал свой бронежилет рядом, поправляя кобуру.
— Майский, — сказала она негромко, но с той спокойной уверенностью, которая всегда появлялась у неё перед опасностью, — сегодня, похоже, будет жарко. Чувствуешь? Воздух прям звенит.
Сергей хмыкнул, проверяя снаряжение:
— Нам не привыкать, Соколова. Работа у нас такая. Главное — аккуратно. Без геройства. Берём живьём, если получится.
Последними подошли бойцы ОМОНа — экипированные с ног до головы, в тяжёлых бронежилетах, с автоматами наперевес. Их лица были скрыты за забралами шлемов, но в каждом движении чувствовалась готовность к любому развитию событий. Команда быстро получила инструктаж от Рогозиной, которая лично спустилась в гараж.
— Объект может быть вооружён и крайне опасен, — чеканила она, глядя на собравшихся. — По нашим данным, у него может быть доступ к оружию и взрывчатке. Действовать быстро, слаженно, по плану. Никакой самодеятельности.
Юля проверила планшет с последними данными по возможному укрытию Виктора Тимофеевича — старый частный дом в заброшенном посёлке за городом, где, по оперативным данным, он скрывался последние месяцы. Она посмотрела на собравшихся, на бойцов ОМОНа, на Майского, на подтягивающихся сотрудников, и чётко, командирским голосом произнесла:
— Работаем, ребята. Подозреваемый может быть опасен, повторять не буду. Действуем строго по плану, слушаем команды, держим связь. Всем удачи. И берегите себя.
Колонна машин — несколько внедорожников с тонированными стёклами и тяжёлый бронированный автобус ОМОНа — тронулась с места, одна за другой выезжая из подземного гаража ФЭС. В салонах царила напряжённая, но деловая тишина. Каждый проверял оружие, мысленно прокручивал план действий.
И стало окончательно ясно: расследование вышло на новую, куда более опасную и непредсказуемую линию. Впереди была охота. Охота на человека, который тридцать лет ждал своего часа и, возможно, был готов на всё, чтобы не попасть в руки правосудия.
Продолжение следует…