Глава 37. Вердикт.
ДЭВИД
Зал суда гудел, как улей, когда процесс возобновился после побега Кравена. Его арест в особняке стал сенсацией: каналы не уставали транслировать кадры, толпы у здания суда скандировали: «Правда победит!» Бегство стало не оплошностью — оно стало доказательством. Он виновен. Он знал это. И он пытался сбежать от последствий.
Мы с Эвелин сидели в первом ряду, её рука в моей. Её тёплые пальцы дрожали, но держались крепко. Сегодня мы не боялись — мы ждали. Приговор был близко.
Кравен вошёл в стеклянную клетку сломленным. Мятый костюм, тусклые глаза, ни следа высокомерия. Его адвокаты выглядели потерянными, выжатые аргументы — пустыми. А вот прокуратура — наоборот. Новые улики из особняка — зашифрованные документы, связь с Карлсоном, приказы об устранении свидетелей, личные записи — ложились на стол судьи, как гвозди в крышку гроба.
Архив 17. Флешка Моралеса. Записи Майкла. Это была наша кровь. Наши бессонные ночи. Джоанна. Клэр. Хейзел. Моралес. Всё было здесь.
На пятый день Кравен поднялся. Адвокат попытался остановить его, но тот только поднял руку. В зале повисла тишина.
— Признаю вину, — сказал он, не глядя на нас. — Частично. Я делал то, что считал нужным для города. Для системы. Но я не монстр. Я не убивал.
По залу прошёл ропот. Частичное признание — последний трюк. Он признал коррупцию, отмывание, шантаж. Но отрицал убийства. Ложь. Но улики говорили громче. Я вспомнил его в особняке, как он стоял перед нами, зная, что проиграл. Он знал это уже тогда.
Прокурор добила его: свидетели, записи, его голос, отдающий смертные приказы. Он молчал. Голова опущена. Плечи ссутулились — не от раскаяния, а от осознания поражения.
Я посмотрел на Эвелин. Её лицо спокойно, но глаза пылали. Я чувствовал то же: усталость — и освобождение.
В день приговора небо было чистым. Свет заливал зал, но внутри было тяжело. Судья встал, его голос звучал, как приговор всему старому порядку:
— Норман Кравен. Суд признаёт вас виновным и приговаривает к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение.
Зал взорвался. Аплодисменты. Крики. Слёзы. Кравен остался недвижим. Его выводили, как призрака. Это был последний раз, когда мы его видели.
Я повернулся к Эвелин. Её глаза блестели. Мы ничего не сказали. Мы просто смотрели друг на друга. Мы помнили всё: ночи в квартире над книжной лавкой, взрыв, кровь, письма к ребёнку. Мы дошли до конца.
— Он исчезнет, — сказал я. — А мы останемся.
Её пальцы коснулись моего лица, тихо, бережно.
— Мы не символы, Дэвид. Мы люди. Наш ребёнок заслуживает счастья.
Я кивнул. Она была права. Мы боролись за правду — но жили ради любви. Ради будущего. Ради семьи.
Я вспомнил Стеллу — её мечты, письма. Миллса — копающего под Карлсона. Борьба не кончена. Но сегодня — можно выдохнуть.
— Наше время, — сказал я, и пальцы переплелись. — Для нас. И для него. Или для неё.
Эвелин улыбнулась, и груз спал с плеч. Мы вышли на улицу, окружённые журналистами, но их вопросы тонули в молчании. Мы были не героями. Мы были настоящими. Настоящими людьми. Кравен — прошлое. Мы — будущее.
Она прижалась ко мне, её рука — на животе. Я обнял её. Её тепло возвращало к жизни.
Карлсон где-то ждал. Но мы были сильнее. Потому что мы — семья. И это была наша победа.