Хрупкая Правда

ЭВЕЛИН

Прошёл месяц с тех пор, как Кравена увели в наручниках из зала суда. Его крики о заговоре растворились в гуле репортёров и вспышках камер. Город, задыхающийся в его тени, начал дышать свободнее. Но мы с Дэвидом знали: тени не исчезают — они просто затаиваются. Карлсон и другие, чьи имена всплывали в расследованиях, всё ещё были где-то рядом. Мы не могли больше жить в эпицентре. Мы сделали своё. Теперь бороться должны другие.

Мы уехали — в маленький городок, в часе езды от столицы. Там воздух пах травой, а улицы молчали, не зная сирен. Наш новый дом был старым, с деревянными полами, скрипевшими под шагами, и окнами, в которые утром заглядывал солнечный свет. Он не помнил кровь, погони, страх. Только тишину и мир. Мы перестали проверять слежку, держать пистолеты под подушкой. Теперь мы сотрудничали с ФБР — делились архивом 17, передавали опыт. Это была другая война. Тихая. И всё ещё наша. Ради Джоанны, Клэр, Хейзела, Моралеса.

В то утро я сидела за кухонным столом. Сквозь занавески пробивался рассвет, рисуя золотые полосы на столешнице. В руках — ручка и бумага. В груди — тепло, которое я училась принимать. Я была беременна. Узнала об этом две недели назад, когда утренние приступы стали слишком настойчивыми. Когда сказала Дэвиду, он замер, потом обнял меня крепко, как будто держал самое дорогое. Его сердце билось с моим.

Я писала письмо. Слова шли медленно, будто боялись не передать главного.

Моему ребёнку,

Ты появишься в мире, где правда даётся дорого. Где добро и зло — не цвета, а оттенки. Где можно ошибаться... и прощать.

Но есть люди, ради которых стоит бороться. Я встретила одного — твоего отца. Он стал моим светом, моим якорем. Он научил меня идти вперёд, даже в темноте.

Ты — наш рассвет. Мы сделали всё, чтобы твой мир был светлее. И будем любить тебя всегда.

Глаза щипало. Но это были не слёзы боли — это была благодарность. За Дэвида. За жизнь. За тебя. Я сложила письмо и убрала в ящик с фотографиями и записками — память о том, кем мы были.

Позади раздались шаги. Тепло его рук обняло меня, подбородок опустился на плечо. Я прикрыла глаза.

— Рано встала, — сказал он, голос хриплый от сна.

— Не спалось, — ответила я, поворачиваясь. Его лицо — со шрамом у виска, с усталостью в глазах — было моим домом. Но в улыбке было утро.

Он заметил ручку и лист, приподнял брови:

— Писала?

— Письмо, — мягко улыбнулась я. — Для... ребёнка.

Его взгляд потеплел, он опустился рядом, взял мои руки.

— Знаешь, — прошептал он, — я думал, умру один. После Джоанны... не верил, что возможно что-то ещё.

Я коснулась его лица, увидела в нём ту же уязвимость, что в ту ночь, когда он впервые поцеловал меня.

— Ты ошибался, — шепнула я. — Ты будешь жить. Ради нас. Ради неё... или него.

Он рассмеялся, мягко, как человек, который только что снова поверил в будущее. Его губы нашли мои, и я ответила. Мир исчез. Остались только мы — нашедшие свет в темноте.

Я положила голову на его плечо, слушая стук сердца. Вспомнила Джоанну, Стеллу, Хейзела, Клэр, Моралеса. Кравен пал. Карлсон ждал. Но сейчас — не бой, не суд. Сейчас — дом.

— Мы сделали это, — сказала я тихо. — И сделаем больше. Ради ребёнка.

Он коснулся моего живота, ладонью, в которой было всё: защита, обещание, вера.

— Ради нас, — ответил он, с нежностью, сильнее любой тени.

Я улыбнулась, прижавшись крепче.

— Этот дом хороший... но я всё чаще представляю наш. Настоящий. Построенный с нуля. С верандой, где он будет бегать босиком.

Дэвид посмотрел на меня, глаза вспыхнули.

— Построим, — сказал он. — Уже в следующем месяце начнём, если хочешь.

Я засмеялась, счастливо и просто.
— Тогда пора к чертежам, — сказала я и вернулась к письму. Внизу добавила:

Мы строим дом.
Чтобы ты рос в нём.
С любовью, которую ничто не может разрушить.

Дэвид стоял рядом. Его рука легла мне на плечо. Я сложила письмо и убрала в ящик. Его тепло было частью этого утра.

Я подняла глаза — и впервые за долгое время почувствовала:
мы не просто выжили.
Мы — дома.