Х
*
😰 Паника: тряс её, кричал, умолял
Он тряс её за плечи — сначала осторожно, потом всё отчаяннее, почти грубо, голос срывался на крик:
«Сериз! Дыши! Открой глаза, чёрт возьми!»
Он хлопал её по щекам легонько, потом сильнее, пытаясь вернуть её из этой пугающей бездны сна, в которую он же её и отправил.
«Вернись ко мне! Сейчас же! Я приказываю!» — но даже его властность тонула в нарастающей волне ужаса.
Его комната, обычно неприкосновенная святыня, где никто не смел нарушить их уединение, теперь стала клеткой его кошмара.
Он запрещал всем беспокоить её — а теперь сам звал на помощь, но не мог заставить себя выйти за дверь, не мог допустить, чтобы кто-то увидел её такой: беззащитной, бледной, по его вине.
🤮 Пробуждение: её тело отвергает яд
Она застонала — тихо, хрипло.
Глаза открылись не сразу — мутные, невидящие.
Потом её тело резко дёрнулось, она перегнулась через край кровати, и её вырвало — прямо на него, на его брюки, на пол.
Он даже не отпрянул.
Он просто сорвал с себя запачканную рубашку, бросил её в угол и остался сидеть рядом с ней на полу — с голым торсом, влажным от холодного пота, дрожащими руками поддерживая её голову.
«Всё хорошо... всё хорошо, я здесь», — бормотал он, хотя ничего хорошего не было.
Он вытирал её губы своим же рукавом, не брезгуя, не отворачиваясь.
Он носился по комнате — то к телефону, вызывая врача с такими ругательствами, что тот пообещал приехать за пять минут, то обратно к ней, проверяя пульс, поправляя одеяло.
С голым торсом, с дикими глазами — не хозяин империи ночной жизни, а напуганный мальчик, который совершил непоправимое.
💞 Прощение: тише шёпота
Когда врач уехал, убедившись, что с ней всё будет в порядке, а она наконец fully пришла в себя — она посмотрела на него.
Не с упрёком. Не со страхом.
А с усталой, бесконечной нежностью.
«Ты испугался», — прошептала она, и её пальцы дрожаще потянулись к его руке.
Он не смог ответить. Просто прижал её ладонь к своему лицу — и она почувствовала, как он дрожит.
«Прости», — выдохнул он, и в этом слове была вся его боль, весь его стыд.
Она слабо улыбнулась.
«Ты же всегда говоришь... что прощение — для слабаков».
«Для тебя я готов быть слабаком», — он поцеловал её пальцы. — «Только бы ты... только бы ты была в порядке».
И она простила.
Не потому что забыла.
А потому что видела — он наказал себя куда сильнее, чем она могла бы это сделать.
Его страх за неё стал её прощением.
И в этой чудовищной, исковерканной любви они снова нашли друг друга.