Х
*
😴 Его месть снотворным: жестокость из лучших побуждений
Он проснулся утром разбитым, но боль отступила. Первое, что он увидел — её. Сидящую в кресле у кровати, с тёмными кругами под глазами и побелевшими от усталости губами. Она не спала всю ночь — он знал это по тому, как её пальцы нервно перебирали край одеяла.
Он встал, ушёл в душ — привести себя в порядок, смыть остатки кошмара. Вернулся уже другим — собранным, холодным, с маской безразличия на лице.
А она... она потянула к нему свои маленькие ручки, улыбнулась так искренне, так светло, будто солнце ворвалось в комнату. «Ты уже лучше?» — прошептала она, и в её голосе была такая радость, что у него сжалось сердце.
И он сделал это. Тихо, почти механически. Приготовил укол — лёгкое снотворное, которое врач оставлял на крайний случай. Подошёл, погладил её по волосам, сделал вид, что проверяет температуру... и ввёл иглу в её плечо, быстро и безжалостно.
Она даже не успела испугаться. Только широко раскрыла глаза — недоумевающие, преданные. «Рейм?..» — и потом её веки тяжелели, тело обмякло. Он поймал её на руки, уложил в кровать, накрыл одеялом.
💼 Исповедь Кермену: яд самоедства
На работе он рассказал Кермену. Стоя у барной стойки, сжимая стакан так, что костяшки побелели. «Я усыпил её. Как животное. Чтобы она наконец отключилась».
Кермен посмотрел на него — не осуждающе, но с той ледяной ясностью, которая резала хуже любого упрёка. «Ты боишься её слабости больше, чем своей собственной? Она сильнее, чем ты думаешь. Ей не нужны твои... милости».
Рейм закрыл глаза. «Она не спала. Смотрела на меня всю ночь. Я не выдержал».
«Ты не выдержал *видеть её страдание. Это эгоизм, Рейм. Даже если прикрыт заботой», — голос Кермена был спокоен, но каждое слово било точно в цель.
😞 Возвращение домой: тихий ужас
Он сломался посреди дня. Бросил всё, помчался домой — проверить её.
Она спала. Слишком крепко. Слишком безжизненно.
Её грудь едва поднималась, лицо было бледным, будто восковым.
Он сел на край кровати, схватился за голову. *«Что я наделал...»
Он не рассчитывал дозу? Или она была слишком истощена?
Он тряс её за плечо, сначала тихо, потом почти грубо: «Сериз! Проснись!»
Она лишь глубже ушла в сон, безмолвная, ускользающая.
В тот момент он понял — он переступил черту.
Не между болью и облегчением.
Между любовью и контролем.
И он проиграл.