По кругу.
Он не умел играть на равных со своей жизнью, и от того страдала чужая: ломалась на мелкие кусочки, как хрустальная упавшая ваза с завядшими цветами, - символикой прекрасного. Вечно начинал разговор с одного и того же: милой улыбки, заинтересованным взглядом и приглашением попозировать такому скромному, как он, дилетанту-художнику. Странно, но многие, если не все, соглашались, демонстрируя гибкость тела или лишнее в этом деле смущение.
Так продолжалось бесконечно долго; бесконечная линия в итоге ставших ненужных людей, потерявшихся в глубоком омуте черных глаз, в которых они, увы, не смогли отличить притворство. Ложь в его словах, ложь в слишком нежных прикосновениях, ложь в плавном взмахе руки, державшей тонкую кисточку, что испачкалась в красном, - никто никогда не спрашивал, почему он рисует только этим оттенком, и почему воздух пропитался противным запахом металла.
Забывшиеся в крепких руках люди не замечали, как отдавая все, не получали ничего взамен. Не видели, как причудливые узоры на сердце с каждым разом становились все глубже, слепо наслаждались эйфорией, что позже превратилась в самую сильную агонию, где непосильно выжить слабакам. Ведь они - люди, не ощущающие с другой стороны поддержки - увядали на глазах, подобно алым розам, чей завораживающий цвет со временем теряется безвозвратно.
Чонгук помнил, как у тех лились ручьями слезы, как те хватались за его спину, прося остановиться, но он - ценитель прекрасного - лишь с улыбкой продолжал водить острым кончиком ножа. Безумный, но творец. Иногда мы не осознаем, насколько эти два понятия связаны между собой. Ведь у безумного художника самые потрясающие картины, миром не понятые, и в то же время, которые коснулись замка нашего подсознания.
Чонгук любил все красивое. Не было такого, чтобы в его студии не висели произведения искусства, не расцветали с каждым днем бутоны некогда непримечательных растений, не улыбались случайные прохожие, которые, обычно не понимали свою ценность. Каждый шел по одному маршруту, привычно оглядываясь, отмечая хозяйский неординарный вкус. Садились напротив, дико смущаясь пронзительному взгляду, и, поднимая голову к верху, будоражили вдохновленного художника. Так, раз за разом, пока пример идеала не прикроет глаза, а грудь не замрет, перестав симпатизировать ритмичному дыханию. Затем снова по кругу, на поиски, следом за желанием кисточки, чей конец, превратившись в лезвие, принуждает резко распахнуть ресницы.
Чонгук выводил на холсте знакомые черты лица, которое было извечно, - вспоминает, - смешно искривлено.
Каждый взмах руки воссоздавал образ, что в голове застрявший, не мог исчезнуть навсегда, раствориться в неспящем городе, подобно дорогим духам.
Миндалевые глаза - вещь, которой юный художник был пленен; самые обыкновенные, но сверкающие ярче огненных звезд. Иногда парню казалось это бредом, слишком неестественным для человека, однако отказаться от собственного влечения ему не по силам.
Танец кисточки: она кружит, меняя своих партнеров за считанные секунды: белый, бежевый, черный - и взгляд украшают пушистые, длинные ресницы. Вальсом скользит ниже, - время последнего, сложнейшего штриха. Красный держит за руку, и они, как один, изображают пухлые губы, обрамленные в странной, квадратной улыбке.
Робкая слеза скатывается по подбородку. Палитра хитрой кошкой выворачивается из мужских рук, с глухим стуком ударяясь о пол. Давно ли краски начали оживать? Давно ли он стал видеть красоту отличных от красного цветов? И почему сердце, сжимаясь, заставляет раненую душу кричать о боли?
Ноги с каждой новой хрустальной каплей теряют силу. Хочется, упав на колени, сжать кисти, и, склоняя голову, спрятать лицо за темной челкой, - потому что ошибкой было изображать его таким, каким он подарил свой первый поцелуй.
«Глупый Тэ никогда не разбирался в людях», - стало видно с самого начала.
Это единственный раз, когда множество мрачных на картине улыбок, ставших его коллекцией, увидели миг светлого счастья и страдания беспристрастного автора.
Впервые тот, кто забирал, потерял самое важное. И тогда все прояснилось: ему хотелось давать, а не ломать до последнего судорожного вздоха.
Многие, улыбавшиеся ему, в итоге злобно кричали о мести за ненавистную измену. И, странно, ведь Чонгук никогда не заикался о чем-то большем, чем одна скоротечная ночь, где те, выгибаясь, шептали о любви. Но только он, чье имя произносить больше не желает, тронул обезумевшего художника. Лишь его существование рассказало о красоте реального мира и его же ничтожности.
Чонгук не знает, что значат быстрые выстрелы сердца о грудь, раскрасневшиеся глаза или слабеющие руки, - это так ново и неправильно для него: испытывать нечто, зовущееся страданием. Кажется, он понимает, почему всегда люди с железными цепями - будь то мужчина или женщина - обнимали, когда тот заканчивал писать на их подсознании. Он был рядом.
Влюбленные люди зачастую теряют голову, но они же самые счастливые и жалкие. Счастливые - потому что другой идет за руку, а жалкие - из-за неспособности отказаться идти по острым шипам, кромсая последнюю волю.
«Подобно куклам», - усмехается Чонгук.
В голове тот день. То свидание и вечер, когда звезды пропитали атмосферу едва уловимой романтикой, запечатлев соприкосновение чужих губ друг с другом. Ту улыбку и взаимный трепет впервые влюбившегося художника. Законченную фразу Тэхена: « Жаль, что я не особенный» и финальный шаг с высоты многоэтажного дома в пустоту, куда Чонгук с удовольствием отправился следом, если бы только мог. Мог иметь право нарушить обещание Тэхену жить.
Охрипший голос повторял заученные строки, но ничего не менялось. Каждый день изображать самое сокровенное, незабываемое слишком больно.
Наказание за пролитую кровь любви.