Время.
Старая комната, содранные обои и отсыревший холодный матрац. Два голоса, которые молились вместе, две души, которых объединяла привязанность.
Именно привязанность. Они дышали вместе, переплетали свои пальцы и иногда даже думали, что счастливей их нет никого. Голод не был их врагом, ведь они упивались друг другом и ночью, и днём, при свете солнца, при свете луны. Они соединяли не только тела, но душу. Так думалось.
Но шли годы, а маленькая комнатка перестала быть пределами мечтаний, их разделило время, не обстоятельства, а чётко выгравированный где-то в районе души график. Теперь их разделяло не только расстояние, но и года. Чонгук не любил всю эту романтику, не любил любить, но отчего-то любилЮнги. Юнги, который ненавидел сырость, который вечно бурчал и ворчал днём, а ночью прижимался изо всех сил, пытаясь найти тепло, — не физическое, душевное. Он редко смеялся и редко улыбался вообще, но почему-то его улыбка в те моменты светилась ярче звёзд летом, возможно, он что-то вспоминал, а, возможно, радовался тому, что имеет. Ничто не длится вечно, а у Юнги была привычка уходить. Три года — вот крайний срок. Ни больше ни меньше, он рассчитывал дни, а, бывало, секунды. Мин никогда не знал для чего, почему, но раз за разом исчезал из жизней, в которых появлялся. Весь мир для него игра, а быть предметом воздыхания — всего лишь новый уровень, не приз.
От Чонгука пахло терпкой мятой, которую Юнги так любил, от Чонгука веяло детством вперемешку с вынужденной взрослостью. От него пахло всем, что любил Мин. Но это не так важно, как важно то, что нужно уходить.
Увидев примерного мальчика шестнадцати лет, который учился на отлично, да вёл себя тихо, у Юнги появилось желание сломать его. Сломать, чтобы всё то, что строилось с его рождения, хрустнуло слегла, но переломилось надвое. Ему хотелось окрасить ауру мальчика в чёрный, а молочную кожу в алеющие засосы. Сделать его своим навечно, привязать. Мин никогда не признавался до того момента, что в этих злосчастных трёх годах скрывается именно тот самый садизм, а может частичка внутреннего мазохизма.
Всё получилось — мальчишка повёлся и доверился. Юнги сразу понял, что Чон Чонгук даже не знал жизни, не знал и не видел, не слышал и был слеп. Слепила его семья, его знакомые и всё прочее. А для Гука жизнь Мина была новым веянием, чем-то загадочным и недостижимым. «Я твой друг, Гукки~», — Юнги очень нравилось шептать эту фразу на ухо младшему, как шепчет змея перед тем, как умертвить свою жертву. А у Чона каждый раз загорались глаза, кажется, он слышал эту фразу или нечасто или впервые. Тогда Чонгук попробовал впервые табачный дым. Он неловко закашлял, было хотел выбросить это, но взглянув ещё раз на Мина, на его белоснежно выкрашенную макушку, на дерзко подведённые подводкой глаза, Чон вздохнул и затянулся во второй раз, потом в третий, в четвёртый. Он вдыхал никотин снова и снова, ему казалось, он вдыхает самого Юнги, его жизнь, его мысли. Чонгуку понравилось. С тех пор малыш перестал быть малышом.
Спустя несколько месяцев Чон научился трактовать свои эмоции, да и вообще их испытывать, научился чувствовать, понимать. Он больше не складывал цифры, но складывал мысли, он больше не вычитал и не делил правильно, зато делил на ноль. Юнги научил. Он зазывал за собой, вытягивая язык и шипя, иногда Чонгуку действительно казалось, что у Мина в зрачках чёртики, а, может, змеи. Юнги гипнотизировал, а Чон вёлся, может, не понимал, может, не знал, а, может, не хотел знать. Цвет Юнги — цвет иссиня-чёрный с светло-голубым переливом, бесконечно загадочный и глубокий, а иногда с задорным смехом и детским ребячеством. Кто он — настоящий Мин Юнги? Чонгук пытался ежедневно разгадать, он прислушивался и приглядывался, замечал каждую мелочь, каждый шаг, каждое действие. Но привычный анализ не давал совершенно ничего. Юнги был цельной вселенной, со своими планетами, своей жизнью. Своими водопадами и своими горами. А Чон был лишь одной маленькой планетой в какой-то бесконечной солнечной системе, из которой он безумно хотел вырваться и попасть в змеиную систему. Там его настоящий дом — Чонгук был уверен.
Позже Чон изучил много литературы о том, как правильно быть человеком, как правильно чувствовать. И понял, что его ощущения к Юнги совсем не подходят, под определение «друзья», они не подходили ни под «любовь», ни под «незнакомые», Чонгук не мог поставить ни одной рамки привычной для людей. Но мог поставить рамку, привычную для животных: «Хищник-жертва», — однажды подытожил он. А потом с ужасом понял, что ему нравится быть жертвой. Однажды он попробовал даже то, что, кажется, называется поцелуем. Неуверенно, почти невесомо, он коснулся губ Юнги, почувствовал тепло, попробовал снова. Но жертва обычно не трогает хищника, зато хищник понял, что вот оно — слабое место, время нападать. Тогда Мин беспощадно истерзал губы младшего, в глубине души надеясь, что тот испугается, убежит, но ничего такого не происходило, а этот тупой детский огонёк в глазах стал только ярче. Юнги понял: он уже победитель. Но почему-то заканчивать игру на этом не хотелось, ведь схватить жертву недостаточно, её хотелось разрушить и добить.
Тогда они начали встречаться, но в их отношениях не было романтики. Юнги, потому что не любит, Чонгук, потому что не умеет. Их отношения нельзя было раскрасить в розовый, обрызгать духами с запахом ванили, окружив яркими цветами. Их союз представлял собой горький кофе без сахара, сливок, почти тёмный, но такой пленяющий, манящий. А позже Мин начал настоящую игру. Всё или ничего. Бесконечный ультиматум жизни, одно единственное условие, русскую рулетку: «Три года со мной на самом дне или всю жизнь на безопасной суше». Чон знал, на что идёт, но выбрал акулу. Он выбрал всё, которое потом закончится ничем. Юнги думал, что Чонгук просто малыш и наивный, но Чон просто устал. Юнги не был для него идеалом, он не был пределом мечтаний или бесконечной любовью. Или был. Чонгук никогда не узнает.
Он сбежал тёмной ночью, распрощавшись со всем, что знал, что ценил, он отказался от молока с печеньем по утрам, оставил на столе года, просто двинулся вперёд. Незатейливо, но так важно. Однако Чон после, оказавшись на дне, понял, что там ему самое место. Вот его настоящий дом, вот его предрешённая судьба, Чон стал мазохистом, или всегда им был. Юнги никогда не бил физически, зато бил морально. Он то дарил небеса и звёзды, то молчал, даря холодное царство, которое, скорее всего, было состоянием его души.
Чону было больно и холодно, но невыносимо сладко. Кто бы мог подумать, что ещё примерно год назад он был примерным мальчиком, который слушался родителей, ходил на все кружки и не видел ничего кроме цифр. Иногда ему всплывали отрывки детских воспоминаний какие-то сладкие и воздушные, как мама почесывала ему затылок — успокаивала, как стирала беспокойные слёзы с уголков его глаз и приговаривала нежные слова. Сейчас Юнги стирал его кожу до дыр, извивался над молодым телом, кусал новые раны, иногда с этим их же и зализывал. Чонгук был счастлив. Он даже пошёл на работу: всего лишь разгружал какие-то коробки, уставал так, как никогда в жизни. Но был счастлив.
Ничто не вечно, а третий год подходил к концу, Чон не ждал, но ожидал, у Юнги последний день был обведён чёрным маркером на ветхом календарике, в один всего лишь кружок. Но Мин проиграл в шаге от победы. Он не сломал мальчишку, сломал себя. Признаться, ему не хотелось уходить, ему в конечном итоге хотелось сберечь этого трудящегося малого, его любимую жертву, которая встанет на ноги и продолжит жизнь, он уверен.
Время кончилось.
Юнги исчез, предварительно выкрасив волосы в цвет мяты. Значит - это навечно.
Чонгук не плакал, не метал, самое ужасное, что он просто сидел. Сидел и смотрел стеклянным взглядом в ихего маленькое окно. Жизнь, казалось, кончилась.
Казалось.
Однажды Чонгук даже понял, что тем, кто любил, всегда был Юнги, он слабый хищник, который не смог разорвать жертву на кусочки. Жертва разорвала его.